Баллада Редингской тюрьмы
Шрифт:
* * *
Шесть! В клетках гомон и возня… Семь. Тихо. А засим Тюрьму накрыл шум мощных крыл И шорох вслед за ним, То Смерть вошла и обдала Дыханьем ледяным. Не Конь Блед всадницу несет. Не с помпой Смерть грядет: С мотком пеньки, с куском доски Взошла на эшафот Позорным вервием вершить Убийственный исход. * * *
На ощупь мы сквозь сгустки тьмы Шли, как сквозь топь бредут, Ведь в жар молитв все, что болит, Облечь — напрасный труд; В нас что-то умерло — то, что Надеждою зовут. Как твердолоб — ни шагу вбок — Неправый Суд Людской, Он топчет немощь, давит мощь Железною пятой, И демонстрирует сполна Нрав людоедский свой. * * *
Мы стерегли, когда часы Ударят восемь раз, Восьмой удар — удар Судьбы, Тот, что в урочный час, Уловит Лучшего в силки И Худшего из нас. Застыв, мы не могли пресечь Отсчет, что будет дан, И каждый замер, как в степи Безмолвный истукан, А сердце било там, внутри, Как заяц в барабан. * * *
Как шок, раздался бой часов И воздух разорвал, И к небесам тюремный вой В отчаяньи воззвал, Как древле прокаженных вопль, Прохожих отгонял. И как в кристалле сна ясней Вся жуть отражена, Так балка сальная с петлей Отчетливо видна, И слышно, как молитва в крик Петлей укрощена. И горе, и его исход, И то, как он вскричал, Раскаянье и смертный пот Никто, как я, не знал, Кто много жизней прожил, тот Бессчетно умирал. IV
* * *
В нарядах шутовских, толпясь, Как стадо обезьян, Брели мы по двору кругом, По битуму скользя, Брели мы по двору кругом — Нам Иначе нельзя. Брели мы по двору кругом, А мозг перебирал Видений рой, в наш праздный ум Ворвавшихся, как шквал, Где Ужас был поводырем, А в спину Страх толкал. * * *
Напыщенные Стражи нас, Как гурт свиней, пасли, Нарядны, словно с торжества Какого-то пришли, Вот только башмаки их цвет Известки обрели. Могила — бледное пятно Над прежнею дырой, Среди песка и грязи, под Тюремною стеной, А вместо гробовых пелен Известки тонкий слой Да, этот гробовой покров Лишь избранным сужден… Нагим — для срама — но в цепях Был в яму сброшен он Гореть, — так некогда в огне Был Некто вознесен. Жар извести в его костяк, Как алчный червь, проник, Он объедал все кости днем, А ночью — плоть на них, Он ел посменно кости, плоть, Лишь сердце — каждый миг. * * *
Три года будет сир и наг Бесплодный лоскуток Земли; не примет он семян И ни один росток Не взглянет кротко в небеса, На розовый восток. Убийцы плоть! Считалось, нет Для стебля яда злей. Ложь! Добрая земля добрей Людей, и тут красней Оттенок был бы красных роз, А белых роз — белей. Из сердца бил бы красный цвет, А красный цвет — из уст; Кто знает, что за чудеса Явит нам Иисус, С тех пор, как посох вдруг расцвел Пред Папою, как куст. [1] 1
Как посох вдруг расцвел пред Папою, как куст… — аллюзия на легенду о Тангейзере, когда папский посох расцвел в знак того, что Бог (вопреки словам папы) отпустил ему грехи.
* * *
Здесь розам этим не цвести, Пробив тюремный смрад, Где только галька и песок Нам скрашивают ад: И значит, не уймет тоски Цветочный аромат. И лепесток за лепестком Цветам не облететь, Мешаясь с грязью и песком Затем, чтобы успеть Напомнить нам, что Божий Сын За Всех пошел на смерть. * * *
Тюремной жуткою стеной Он окружен опять, И дух его в цепях ли, без, Не станет в ночь блуждать, И, лежа в прОклятой замле, Не в силах возроптать. Несчастный!– он обрел покой, И в мире тишины Ничто — безумье или страх — Не отравляет сны В Стране Безвременья, где нет Ни Солнца, ни Луны.
* * *
Он был повешен, будто зверь, И реквием звонить Не стали, чтоб его душе Печали утолить, Но в спешке сняли, чтоб в норе По-воровски сокрыть. Сорвав тряпье, швырнув нагим Под нож мушиных жвал, Глумясь, над вздувшимся рубцом, Что горло окружал, Пиная извести покров, В котором он лежал. Над ним священник не прочел Последнее «Прости»; Крестом, дарованным Христом, Не осенил в горсти, А он ведь был из тех, кого Христос пришел спасти. Все кончено. Он рубежа Последнего достиг, И чаша скорби вобрала Избыток слез чужих, Отверженных, поскольку скорбь Все достоянье их. V
* * *
Ведь подлость, как гнилой сорняк, В тюрьме пышней цветет, А добродетель — коль была — И чахнет, и гниет, Здесь Безысходность — зоркий Страж У Мук тугих ворот. Здесь мор и глад, здесь стар и млад, И въяве, и во сне Скулят, а кнут и плеть на труд Ведут; а кто во мгле Еще не сбрендил, тот вполне Окостенел во зле. Каморки здесь темны и днесь Отхожих мест грязней, И дышит в клеть зловоньем Смерть Из окон и щелей; И только Похоть здесь цветет Из всех живых страстей. Вода, которую мы пьем, Мутна и солона, Хлеб мелом на зубах хрустит; И мы лежим без сна, Пока Сон бродит, бог весть, где, Тасуя Времена. * * *
Не Голод с Жаждой: змей клубок Нутро нам бередит, Не стол и кров волнуют кровь А мука впереди: Ведь камню, вырытому днем, В ночь — сердцем стать в груди. Настроят сумерки сердца На сумеречный лад, Мы рвем пеньку и рычаги, Храня в себе свой Ад, И тишина для нас звенит Тревожней, чем набат. Не тронет слух нам речи звук Сочувственно-живой, В глазок, сквозь мрак, вперяет зрак Безжалостный конвой, И день за днем гнием живьем Мы телом и душой. Мы звенья жизненной цепи Прожгли до одного, Кто — плачет, кто — кричит, а кто — Не молвит ничего; Но камень в сердце сокрушит Лишь Промысел Его. * * *
Блажен, кто сердцем сокрушен… Разбитому, — ему Сосудом с миром для Христа Служить, как и тому, Что с драгоценным нардом был У Симона [2] в дому. Лишь тот, кто сердцем сокрушен, Прощенье обретет, Он, сердце расколов в груди, С Души Грехи стряхнет, И в сердце только через скол Христос отыщет вход. * * *
2
У Симона в дому… — библейская аллюзия, история о пребывании Христа в доме прокаженного Симона, где он был умаслен миром из разбившегося сосуда с нардом. (Марк, 14.3–9)
Поделиться с друзьями: