Бальмонт и Япония
Шрифт:
Относительно японской литературы этот осведомленный автор писал:
Вся многообразная и обильная китайско-японская литература свободно и легко обращалась в народе при помощи бесчисленного множества библиотек для чтения. <…> Нужно заметить, что японский народ, как ни трудно изучать китайские иероглифы, почти весь поголовно грамотный и очень любящий читать. [90]
В 90-е годы XIX века и особенно в 900-е годы, после русско-японской войны, в России появилось множество «японских публикаций», так что простое перечисление книг и статей на японские темы заняло бы несколько страниц [91] . Причем темы этих публикаций были весьма разнообразны, они охватывали практически все стороны деятельности японцев – экономическую, политическую, военную, художественную, литературную. В России приступили к исследовательской деятельности Общество русских ориенталистов, Японо-российская ассоциация, Общество востоковедения, Практическая Восточная академия, Восточное отделение Императорского русского археологического общества, Восточный институт во Владивостоке, Петербургский университет, Приамурский отдел Императорского общества востоковедения и пр. Все эти учреждения издавали переводы и оригинальные исследования, в них читались лекции, доклады и делались сообщения.
90
Там же. С. 8.
91
См., например, ценную книгу: Гривнин В. С. Библиография Японии: Литература, изданная в России с 1734 г. по 1917 г. М.: Наука, 1965.
В Петербургском университете японоведение делало свои первые шаги. Ямагути Моити читал (по-русски) лекции по японской словесности; язык и литературу преподавали также Ёсибуми Куроно, А. И. Иванов, Н. П. Евстифьев.
В популярнейших русских журналах – «Русское богатство», «Вокруг света», «Новый журнал литературы, искусства и науки», «Мир Божий», «Библиотека для чтения», «Известия Императорского русского географического общества», «Северный вестник», «Задушевное слово», «Морской сборник», «Китай и Япония» (Хабаровск), «Дальневосточная звезда» (Владивосток), «Нива», «Мир приключений» и др. – публиковались переводы из японской литературы: легенды, сказки, стихи [92] , а также очерки о японцах и Японии. Известное внимание уделяют Японии и символисты. В октябре 1904 года журнал «Весы», орган московских символистов, выходит в японском оформлении. В 1905 году в Петербурге с большим успехом проходит японская выставка. Японская мода проникает и в быт, что сатирически отразил, например, Андрей Белый во второй главе «Петербурга», описывая Софью Петровну Лихутину и ее «оранжерейку».
92
Назовем некоторые из них: Дочь луны: Японское сказание. Мир приключений. Пг., 1915. Кн. 10. С. 97–131; Платье из перьев: Японская лирическая драма «Но» // Мир Божий. 1904. № 12. С. 46–52; Принцесса лучезарная: Японская сказка // Нива. 1899. № 16. С. 310–311, 314–316.
Увлеченная Японией, русская публика охотно читает разного рода «путевые очерки». Вплоть до начала XХ века широкой популярностью пользуется трехтомник Ф. Зибольда «Путешествие по Японии». В 1900-е годы появляются новые книги: Н. Стромилова [93] , М. Федорова [94] . В переводе с английского выходит «Вся Япония» Чемберлена [95] и еще не менее двух десятков книг на те же темы. Итог всем этим исследованиям подвело пространное издание Брокгауза и Ефрона, опубликованное в трех выпусках в серии «Библиотека самообразования» [96] . Это замечательное издание и сейчас достойно внимания и прочтения: в нем глубоко и точно охарактеризованы самые разные стороны японской жизни – природа, география, климат, флора и фауна, история, государственное устройство, население, медицина и народное здравоохранение, экономика, финансы, военное дело, образование, язык, литература, искусство, музыка, религия, быт и многое другое. Книга содержит достоверную фактографию, тонкие наблюдения филологического, философского и психологического свойства. Автор прекрасных очерков о языке и литературе Японии с древнейших времен до наших дней, об общем характере национальной словесности и о японском стихосложении Г. Востоков постарался проникнуть в самое миросозерцание японца в сравнении с европейцем. Нам неизвестно, попала ли эта книга в поле зрения Бальмонта, но общность некоторых мыслей двух русских литераторов о японской литературе очевидна. Так, Г. Востоков писал по поводу японских пятистиший танка:
93
Стромилов Н. Японец во весь рост: (Этюд с натуры): К вопросу о характеристике японцев. СПб.: Военная типография, 1909.
94
Федоров М. Япония и японцы. Страна, религиозный, государственный, общественный и домашний быт японцев: Очерк. СПб.: Типография П. П. Сойкина, 1905.
95
Чемберлен Дж. Б. Вся Япония = (Things Japanese) / Пер. с англ. под ред., с [предисл. и] примеч. проф. А. С. Трачевского. СПб.: Н. Ф. Мертц, [1915].
96
Япония и ее обитатели. С картою Японии, Маньчжурии и Кореи, картою осадков Японии и 46 рис. в тексте и на отдельных таблицах. СПб.: Брокгауз и Ефрон, 1904.
По мере ознакомления с Японией, со страной, с народом и его характером, по мере того, как выясняется глубокая разница между всем строем души японской и европейской, мы начинаем применять к ним другую мерку, начинаем понимать, что нельзя укладывать японскую литературу, не уродуя ее, на чужое ей – прокрустово для нее – ложе европейской критики. Нам, народам с сильно развитым чувством личности, самая литература которых является именно живым выражением исторического роста личности, невозможно без серьезных усилий и без работы над собою понять, проникнуть в дух литературы народа, развитие которого сводилось до сих пор к подчинению личности формам общественным и семейным. Самый язык этого народа – без личных местоимений, с безличными глагольными формами – достаточно красноречиво говорит об этом. <…> Никогда почти японские поэты не дают нам заглянуть в те таинственные глубины, что таятся под поверхно стью; самые интимные чувства передаются ими в поэзии лишь помощью намеков, сравнений, изысканность и искусственность которых доводит их часто до злоупотребления каламбуром. <…> Понятно, что европейцы удивлялись этому и долгое время тщетно старались объяснить себе эти странности. [97]
97
Востоков Г. Язык и литература Японии // Там же. С. 267.
Присущая японцам образованность, знание почти всеми в этой стране хрестоматийных поэтических текстов и сюжетов, повсеместное распространение гуманитарных знаний – предмет удивления и восхищения европейцев, посещавших Японию. По этому поводу Востоков писал:
Японцы – все поэты. Стихи льются там естественно, без всяких усилий у всех, у мужчин и женщин, от самых низших до самых высоких слоев общества. Уличный торговец, носильщик, рикша, бедная женщина-работница, какой-нибудь продавец «садасу-имо» (сладких бататов) – все прирожденные стихослагатели и все поэты не только в смысле формы, но и в смысле настроения. <…> Каждый японский кули знает наизусть десяток-другой классических образчиков японской поэзии, любит их и глубоко почитает. Главный источник поэзии Японии, вдохновлявший лучших ее поэтов, – чувство природы <…> способность слияния, разговора с ней. [98]
98
Там же. С. 268.
Обзор литературы, сделанный Г. Востоковым, охватывает мифы Японии, драму театра Но, средневековые повествования-моногатари, поэзию танка. Мы предполагаем, что это исследование, снабженное, кстати, многочисленными иллюстрациями, не могло пройти незамеченным в России и пробудило интерес к Японии у многих читателей.
Отметим также художественно-этнографические очерки о Японии, принадлежащие перу писателя и журналиста Вас. И. Немировича-Данченко (брата известного театрального деятеля). В 1907–1908 годах Немирович-Данченко провел в Японии около восьми месяцев, жил в Токио и других городах, внимательно изучая быт и нравы японцев. О своих наблюдениях он рассказал в серии очерков («В Японии», «Столица победителей»), которые печатались летом и осенью 1908 года на страницах популярной московской газеты «Русское слово».
В 1900-е годы пользовался успехом очерк Г. А. Рачинского «Японская поэзия» [99] , который опирался на японистические работы О. Ратгена и Г. Хаузера. В этом кратком, но емком и выразительном сочинении прослежена вся история японской литературы – от легенд и преданий, вошедших в первые японские памятники, своды мифов, переходящие в исторические хроники «Кодзики» и «Нихон сёки» («Записи о делах древности» и «Анналы Японии»), до поэтов XIX века, писавших «свободным стихом». Переводы пятистиший, трехстиший, «длинных песен» нагаута сделаны Рачинским через язык-посредник – немецкий, и хотя они не вполне точны, однако в целом воссоздают своеобразный образ японской поэзии. Очерк Рачинского открывается цитатой из известнейшего средневекового текста – предисловия поэта Ки-но Цураюки (его впоследствии переводил и Бальмонт) к знаменитой поэтической антологии «Собрание старых и новых песен Японии», положившего начало японской теории поэзии: «Японская песня вырастает из семени человеческого сердца, распускающегося в бесконечную полноту словесных листков. <…> Прислушайтесь к голосу соловья, поющего среди цветов, или лягушки, живущей в воде, и вы поймете, что нет ни одного живого существа, которое не проявляло бы себя в песне» [100] . Некоторые суждения Бальмонта о сущности японской поэзии, в частности высказанные им в интервью, опубликованном в газете «Ёмиури симбун» («Чтение и продажа»), наводят на мысль, что ему были известны эти слова.
99
Впервые этот очерк был опубликован в 1908 г. в журнале «Северное сияние» (№ 1. С. 81–96), затем, в расширенном виде, отдельной книгой: Рачинский Г. А. Японская поэзия. М.: Мусагет, 1914.
Григорий Алексеевич Рачинский (1859–1939), переводчик, историк литературы и философ, был близок к кругу московских символистов (Брюсов, Андрей Белый и др.).
100
Там же. С. 5. Отметим, что более точный перевод этого пассажа был опубликован Н. И. Конрадом в книге «Японская литература в образцах и очерках» (Л.: Институт живых восточных языков им. А. С. Енукидзе, 1927).
Рачинскому, как и многим другим, изучавшим Японию в начале XX века, свойственно проводить аналогии с европейской культурой (собственно, как уже говорилось выше, японское влияние часто приходило в Россию из Европы, например, гравюры Хокусая или Хиросигэ – это «знак» французского воздействия, поскольку впервые о японском изобразительном искусстве заговорили во Франции).
Объясняя конструкцию пятистишия танка (5 + 7 + 5 + 7 + 7) и приводя многочисленные примеры, Рачинский объясняет, что «для нас танка может быть сведена к двустишию с тем же числом слогов; таким двустишием в 31 слог в греческой, а затем в европейской литературе является так называемый „дактилический дистих”, соединение гекзаметра с пентаметром». Рачинский приводит свое переложение (с немецкого) известного стихотворения поэта VIII века Хитомаро, которое на слух действительно звучит вышеописанным образом:
Встретились с ней мыВпервые, как осеньюПадали листья;Снова сухие летят,И уж в могиле она. [101]Характерно и то, что Рачинский сравнивает, например, выдающуюся японскую писательницу средневековья Мурасаки Сикибу с Маргаритой Наваррской.
В литературном и научном мире пользовалась популярностью книга детского поэта и прозаика Николая Познякова «Японская поэзия» [102] . Она представляла собой изложение чрезвычайно поразившей Познякова монографии старейшего английского японоведа В. Г. Астона «История японской литературы» [103] , а также известной на Западе книги Карла Флоренца [104] , выдержавшей в Германии 14 изданий. Эти источники были обработаны Позняковым, который описал важнейшие японские памятники и предложил собственные переводы поэтических текстов, сделав акцент на «мрачном аромате японской поэзии» [105] , минорном, меланхолическом ее тоне, то есть на том, что средневековые японцы называли саби – печаль, неотделимая от красоты.
101
Там же. Следует ли говорить, что ритмический рисунок этого перевода имеет мало общего с японским оригиналом.
102
Позняков Н. И. Японская поэзия: (Очерк). М.: Т-во И. Д. Сытина, 1905. Переводы Познякова печатались также в «Живописном обозрении» и «Вестнике иностранной литературы» за 1898 г.
103
Астон В. Г. История японской литературы / Пер. с англ. В. Мендрина; Под ред. [и с предисл. ] проф. Е. Спальвина. Владивосток: Паровая типо-литография газеты «Дальний Восток», 1904.
104
Florenz К. Dichtergrsse aus dem Osten. Japanische Dichtungen. Leipzig: С. F. Amelung, 1894.
105
Позняков Н. И. Японская поэзия. С. 24.
Среди прочего Позняков высказал важную для нас мысль:
Прежний ничтожный, мелкий интерес к Японии, вернее, только к некоторым ее производствам – лакированным шкатулкам, черепаховым портсигарам, разрисованным тростям и веерам – должен замениться, да и заменился интересом более глубоким и живым интересом к духовной жизни японцев. [106]
Ему вторит автор предисловия к книге упоминавшегося В. Астона, слушатель Восточного института во Владивостоке В. Мендрин:
106
Там же. С. 8.
Япония, о которой мы, русские, имеем очень смутные представления как о какой-то курьезной стране восходящего солнца где-то там, в море, на Дальнем Востоке, стране, где растут хризантемы, где женоподобные, приседающие мужчины ходят в смешных кафтанах, где женщины легко доступны, где делают чудно вышитые ширмы и восхитительные лакированные вещицы… [107]
До недавнего времени, подчеркивает автор, Россия, ближайшая соседка Японии, мало что о ней знала; русская жизнь на окраине Дальнего Востока «едва теплилась». Положение изменилось лишь в последние годы:
107
Астон В. Г. История японской литературы. С. XI.