Чтение онлайн

— Мой тебе совет, Леха, как старому другу, — прохрипел он, поднимая мундир с пола. — Если хочешь ее вернуть… будь с ней Лехой. А не Бешеным.

И ушел. Просто ушел. А я стоял, чувствуя, как по лицу течет кровь, как внутри стучит ярость, как весь мир вокруг снова качнулся. Возможно он прав. Но сейчас мне было похер. Сейчас я хотел только одного — видеть сына. И кто бы мне ни врал, я уже знал, что он мой.

Хорошо иметь связи — настоящие, не бумажные, не на словах, а те, что в кровь вросли, с кем пил, с кем держал спину, кто тебя не сдаст, потому что знает: ты, если что, закопаешь вместе. За последний год таких у меня прибавилось. Я больше не бегаю, не дерусь за воздух — теперь я выбираю, с кем говорить, с кем молчать, кого за стол сажать, а кого под него. Жизнь научила: не надо быть правильным, надо быть нужным. Я шел по улице, серый асфальт, облупленные стены, вонючие забегаловки, пустые витрины, в которых отражается прошлое. Мимо кафе, мимо пивных, мимо людей, которых не существовало. Пока не увидел ее. Через стекло. Одна, у окна, с чашкой, с книгой.

Я зашел без звука, дверь тихо скрипнула, как исповедь, прошел, не спеша, сел напротив, не спрашивая, не извиняясь. Она вскинула взгляд, поправила очки на переносице, как будто это могло помочь ей лучше разглядеть, кто я такой. Недоумение на лице — настоящее, как у училки, которую застали на рынке за покупкой самогона.

Женщине за сорок, строгая, сухая, губы тонкие, взгляд оценивающий, но не сломанный. Мне плевать. Я не пришел с цветами.

Я положил руки на стол, переплел пальцы в замок, наклонился вперед, улыбаясь почти по-театральному, голос мой был тихий, но с нажимом.

— Здравствуйте, Лариса Богдановна, — протянул я, ухмыляясь, растягивая ее имя, как нож перед горлом.

Она поморщилась, склонила голову, в голосе — натянутая вежливость.

— Молодой человек, мы знакомы?

— Нет. Мы не знакомы. Но… если я не ошибаюсь, вы сдаете квартиру девушке с ребенком. Кате и Леше. Верно?

Пауза. Она сглотнула, взгляд дернулся, руки сжались на чашке. Попал.

— Я не могу расп…

— …распространять такую информацию, да-да, конечно, вы вся из себя законопослушная, — перебил я, закатывая глаза, откидываясь на спинку стула, — А теперь давайте по-другому. Вы не хотите тратить на этот разговор весь день, да? А я могу. Я не спешу. Могу сидеть и молчать, хоть неделю. А вот вам, Лариса Богдановна, кажется, сегодня нужно ехать на дачу. К мужу. Он там, говорят, за огородом ухаживает, весь в грядках, ждет свою верную. Вы же не хотите его расстраивать?

Сказал я это тихо, спокойно, но с таким хищным холодом в голосе, что у нее рот сам открылся, как будто кислорода не хватило, а зрачки расширились, будто капли атропина капнули. Я на секунду подумал — не инсульт ли. А нет. Это страх. Чистый, осознанный, взрослый страх. Она поняла, с кем говорит.

— Мне просто нужна ваша помощь, — сказал я чуть мягче, но все так же, как лезвием по стеклу. — И после этого мы разойдемся. И никогда больше не увидимся. Ни в жизни. Ни в аду.

Она смотрела на меня, тяжело дыша, выровняла спину, как будто хотела выдавить из себя хоть тень гордости, а потом кивнула. Медленно. Как перед операцией без наркоза.

Вот и славно.

Катя

Я забрала Лешу из садика как зомби, как будто у меня тело — оболочка, а внутри — пустота, голая, выжженная, немая. Он бежал ко мне, обнял за ногу, рассказывал что-то про машинки, про кашу, а я кивала, улыбалась, даже смеялась в нужных местах, только все это было не мной, а какой-то другой женщиной, как будто я надела чужую кожу и примеряю, сойдет ли. Все вокруг шло как в тумане — дорога домой, светофоры, шум, дворник с вонючей сигаретой, лифт, скрип замка. Я все делала по привычке, по накатанному, как актриса без слов — переодела Лешу, покормила, помыла, почитала перед сном его любимую книжку про паровоз, а сама внутри не слышала ни строчки. Потому что перед глазами стоял он. Его взгляд, его губы, его голос, это проклятое слово «Катенька», которое у меня отозвалось, как пощечина. На затылке будто остался отпечаток — его рука, его прикосновение, его дыхание, от которого бросало в дрожь. Его запах въелся в кожу, в волосы, в череп, как одеколон с послевкусием прошлого, и я не знала, хочу я его забыть или вечно носить под кожей. Он… стал другим. Это больно. Это неправильно. Это чужой мужчина в теле того, кого я когда-то… Я сделала глубокий вдох.

И все равно — сердце стучит, как предатель. Я помню, каким он был. Горячим, вспыльчивым, резким — но при этом добрым, настоящим, будто с оголенным нервом жил. Он умел смотреть так, что хотелось к нему прижаться и сдохнуть прямо там, от счастья. Он был буйный, да. А теперь… теперь он камень. Лед. Тюрьма не просто изменила его — она выжгла в нем то, за что я держалась. Он стал острым. Жестким. Ранит даже молча. Холодный, как ночь в январе, где под снегом трупы. Я заварила себе чай, руки дрожали, кружка ударялась о блюдце, как будто нервы отказываются дальше притворяться. Леша уже спал, дышал тихо, во сне держал одеяло за край, как будто боялся, что у него тоже что-то отберут. А я сидела на кухне в тишине, засыпанной солью мыслей, с чаем, который давно остыл, и с сердцем, которое никак не хотело замолчать.

Стук в дверь прозвучал резко, отрывисто, не как у соседей — те всегда вежливо, по два коротких, с паузой, чтобы ты успела отдышаться и собраться с мыслями. Этот был другой. Глухой, как по гробовой крышке. Я вздрогнула. Рука замерла над чашкой, все тело будто сжалось в одну точку. Не так уж и поздно, девятый час, но все равно — не то время, когда люди приходят с хорошими новостями. Я встала, медленно, как будто ноги налились свинцом, и прошла в коридор, босиком по холодному линолеуму, с внутренним комом, который рос с каждым шагом. Снова это время. Снова это чувство, как будто кто-то наблюдает, как будто он там, за дверью, с сигаретой, с цепочкой, с этим своим хищным молчанием. Сердце колотилось, будто хотело вырваться, и я не знала, чего больше — страха или надежды. Я молилась, чтобы это был не он. И молилась, чтобы именно он. Противоречие, как нож в животе — и тянет, и давит, и не вытащишь. Я прижалась к глазку, ничего. Стекло мутное, как и мысли в голове. Отперла защелку. Открыла дверь медленно, не сразу, будто от этого зависело, выживу ли я. И когда она распахнулась, я замерла.

— Лариса Богдановна? — удивленно выдохнула я, не веря своим глазам.

Катя

Сердце сорвалось с места и упало в пятки, когда я увидела Ларису на пороге — она стояла с выпрямленной спиной, как будто ей дали приказ, а не как будто она сама сюда пришла. Зрачки расширены, щеки красные, лицо взволнованное, как у человека, который только что провел серьезный разговор, после которого хочется либо заплакать, либо выпить. Я молча отступила назад, пропуская ее внутрь, как пускают беду, зная, что она не постучит дважды. Мы прошли на кухню, сели за стол, и я сразу почувствовала, как руки начали дрожать, будто внутри все замерзло. Я опустила их на колени, вцепилась в ткань халата, как утопающий хватается за обломок дерева — крепко, чтобы не упасть с лица этой чертовой реальности.

— У вас что-то случилось? — спросила я тихо, почти шепотом, голос у меня был как после крика — хриплый, пустой, бережный, как будто я боялась его ей показать.

Она вздохнула, взгляд уронила на стол, на скатерть, на старые выцветшие цветочки, что были свидетелями не одной ночи страха, не одной чашки крепкого чая, выпитого в одиночестве. И начала говорить, осторожно, как будто каждое слово проверяла на вкус.

— Катенька… не пойми меня неправильно… я ведь приютила тебя почти что три года назад, когда ты съехала от тети… цену опустила на пятьдесят процентов, знала ведь, что тебе тяжело будет жилье тянуть…

Она говорила, а я ее будто сквозь воду слышала, будто в голове включилась сирена, заглушающая все, кроме глухого, навязчивого «нет, нет, нет». Я знала, к чему она клонит, я чувствовала это с того самого момента, как увидела ее лицо. Мне хотелось зажать уши, закричать, убежать в комнату и закрыть дверь, как в детстве, когда отец бил мать, а я делала вид, что не слышу. Но я осталась сидеть, слушать, впитывать каждую каплю чужого разочарования.

— Мне очень нужны деньги, Катя… поэтому мне придется сдать квартиру другому человеку. Кто сможет платить полную стоимость… — она говорила это с таким видом, будто извиняется за удар ножом в живот.

А я уже захлебывалась. Внутри все обрушилось — как будто кто-то выдернул из-под меня стул, на котором я и так едва держалась. Только не это. Только не сейчас. Это был единственный мой шанс, единственное место, где мы с Лешей могли жить после того, как тетка продала свой дом, сунула мне немного денег, и уехала к новому мужу в Сызрань. Тогда я устроилась в детский сад, пахала на три ставки, из последних сил тащила нас вдвоем, и когда деньги закончились, Лариса сжалилась. Сказала: "Ты хорошая девочка, Катя. Я помогу." И я поверила. Я думала, что если честно работать, тянуть, не ныть — все выровняется. А теперь — все. Конец.