Чтение онлайн

Сестры Эверли родились в небольшой кентуккийской деревушке неподалеку от Луисвилла, Ада – в 1876 году, а Минна – два с небольшим года спустя. Они были дочерьми адвоката и получили полное школьное образование, чего в те дни было достаточно для леди на юге. В Чикаго об их происхождении знали лишь несколько самых близких друзей, но Минна, возглавлявшая их совместное предприятие и распоряжавшаяся финансами, всегда подписывала банковские документы как «Минна Лестер» – возможно, это и была их настоящая фамилия. Друзьям они говорили, что назвались Эверли в честь бабушки, которая всегда подписывала письма «Everly Yours» – «Всегда Ваша». В 1897 году две сестры вышли замуж в своем родном городе, причем за двух братьев, но не прошло и года, как они бросили своих мужей – по их словам, оба брата были грубы и пытались подавить их. Больше ни та, ни другая замуж так и не вышли. На самом деле, если верить некоторым пожилым жителям Чикаго, которые еще застали расцвет клуба «Эверли», ни у той, ни у другой и любовников не было, и этим они отличались, пожалуй, от девяноста девяти процентов других мадам.

Бросив мужей, наши сестры присоединились к театральной труппе и около года путешествовали по Среднему Западу, играя эпизодические роли в мелодрамах варьете «Ист Линн». На двоих у них было около тридцати пяти тысяч долларов, большую часть из которых составляли деньги, полученные к свадьбе, и позже Минна Эверли рассказывала, что они «искали себе городок, куда бы эти деньги вложить». В начале 1898 года они играли в Омахе и обнаружили, что в этом городе, бывшем в ту пору одним из самых открытых городов страны, ожидается открытие Трансмиссисипской выставки и, соответственно, прибытие множества народа. И везде, где бы наши девушки ни были, они слышали об огромных деньгах, которые получают хорошо управляемые бордели, и в итоге они решили, что проституция – это именно то дело, которое позволяет получить максимальную прибыль при минимальном риске.

Весной 1898 года сестры Эверли взяли в аренду бордель в Омахе, произвели там косметический ремонт, наняли новых девушек, подняли цены и руководили им на протяжении всей выставки, получая приличную прибыль, но, как только выставка закончилась, их бизнес пошел на спад – местные гуляки никак не желали платить по десять долларов за девушку и по двадцать – за бутылку вина. Сестры сделали вывод, что только город с большим количеством светских людей может поддержать бордель высокого класса, и несколько месяцев провели в поисках такого места, объехав Вашингтон, Нью-Йорк, Новый Орлеан и Сан-Франциско, но так и не нашли ничего подходящего. Зимой 1899 года они приехали в Чикаго, прослышав, что мадам Эффи Ханкинс, которая арендовала дом на Дирборн-стрит вскоре после смерти Лиззи Аллен в 1896 году, была озабочена тем, чтобы продать дело и попытать счастья в Нью-Йорке. Сестры Эверли выкупили у нее бизнес вместе с имуществом и девушками, за пятьдесят пять тысяч долларов, выплатив двадцать тысяч сразу и договорившись выплатить остальное в течение шести месяцев, и тут же выбросили имущество и уволили девушек. Затем они собрали плотников и мастеров, и те провели полный ремонт здания, от подвала до чердака. Потом они наняли новых проституток, большинство из которых никогда до этого не работали в Чикаго, и 1 февраля 1900 года этот бордель открылся заново – теперь уже как «клуб «Эверли»».

Под управлением двух талантливых сестер клуб «Эверли» стал самым выдающимся, самым роскошным и в то же время – неизменно прибыльным борделем в Соединенных Штатах, а может, и во всем мире. Гости из Европы, дивясь его безвкусной роскоши, утверждали, что он превосходил все, что можно было найти в Париже; а знаменитый Зал красного дерева в Вашингтоне, известный дом Керри Уотсон на Кларк-стрит и лучшие бордели Нью-Йорка, Сан-Франциско и Нового Орлеана были по сравнению с ним просто убогими гостиницами, годными лишь для любовных игр шимпанзе. В чикагской «Трибюн» писали: «Ни один публичный дом в мире не был столь богато обставлен, не рекламировался столь активно и не был столь популярен у богачей, не особенно отягощенных моралью». Даже в докладе Чикагской комиссии по нравам, совершенно справедливой в суждениях и строго придерживавшейся фактов, было написано, что клуб «Эверли» – это, пожалуй, «самый знаменитый и самый роскошный публичный дом в этой стране».

За двенадцать лет своей активной деятельности сестры Эверли потратили около двухсот тысяч долларов на меблировку своего блестящего замка греха, и мужчины, даже с детства привыкшие к роскоши, бывали поражены его великолепием. Менее же состоятельных посетителей просто шокировали занавески и портьеры из золоченого шелка, огромные диваны и стулья с обивкой из дамасского шелка, толстые и дорогие ковры, золотые плевательницы, мозаичные кровати, столы из красного дерева, покрытые мраморными плитами, картины и гобелены, статуи, шкатулки из переливающихся морских раковин, клетки со сладкоголосыми канарейками, серебряные столовые приборы, золоченые ванны специально для клиентов, китайское стекло и хрусталь, золотые подносы и ведра для шампанского, скатерти из ирландских тканей с испанской вышивкой, полдюжины пианино, одно из которых было густо позолочено и сделано на заказ общей стоимостью в пятнадцать тысяч долларов, украшенные курильницы и тысяча других роскошных мелочей.

В клубе «Эверли» было два входа, каждый из которых приводил в просторный холл, благоухающий духами и украшенный пальмами в кадках и прочей зеленью, сквозь которую проглядывали статуи греческих богинь. Из холла лестницы из красного дерева вели наверх, в апартаменты куртизанок; каждая комната была обставлена по вкусу ее жительницы, хотя во всех украшениях доминировали два цвета – красный и зеленый. На первом этаже находились музыкальные комнаты, библиотека, картинная галерея, в которой было, по свидетельствам знатоков, несколько действительно хороших картин; огромная танцевальная зала, освещаемая множеством свечей в хрустальных подсвечниках, пол которой был выложен паркетом в виде мозаики из редких видов древесины; столовая со стеновыми панелями из ореха и столом из красного дерева, достаточно большим, чтобы там могло разместиться пятьдесят человек, и пульмановский буфет – стилизация вагона-ресторана из красного дерева. На этом же этаже находилось и несколько хорошо звукоизолированных кабинетов. Эти кабинеты носили следующие названия: Золотой, Мавританский, Серебряный, Медный, Красный, Розовый, Зеленый, Синий, Восточный, Китайский, Египетский и Японский – и украшены были каждый в соответствующем стиле: в Золотой комнате вся мебель была позолочена, в Медной – стены были покрыты панелями из сверкающей латуни, в Синей комнате все было оформлено в университетском стиле, простыни и подушки из синей кожи были украшены изображениями гибсоновских девушек, в Мавританской – был неизбежный турецкий уголок, с пышными кушетками и шторами; в Японской – на помосте стоял резной стул из тика, покрытый желтым шелковым балдахином. В «Трибюн» Японскую комнату однажды назвали «представлением шлюхи о том, как выглядит изнутри японский замок». И в каждой комнате были две вещи, которые обсуждались более всего: золотая плевательница и фонтанчик, который время от времени выплескивал в воздух струйку духов.

Посетителей клуба «Эверли» встречала в холле изящная мадам Минна, затянутая в шелковый халатик и буквально сверкающая драгоценными камнями – она постоянно носила ошейник из бриллиантов, с полдюжины бриллиантовых браслетов, по кольцу на каждом пальце и корсаж, усыпанный бриллиантами, изумрудами и рубинами. Девушки не выстраивались в шеренгу на выбор, как в большинстве борделей; вместо этого проститутки, надев на себя халатики и как можно больше драгоценностей, элегантно прохаживались из комнаты в комнату, между тем как их формально представляли джентльменам. Подбирали их очень тщательно. В 1910 году Ада Эверли рассказывала: «Я лично провожу собеседование с каждой кандидаткой. У нее обязательно должен быть опыт работы. Нам не нужны любительницы. Неопытные девушки и молодые вдовы весьма склонны к тому, чтобы принять предложение замужества и бежать. Чтобы попасть к нам, девушке надо иметь красивое лицо и фигуру, быть здоровой и четко понимать, что значит «вести себя как леди». Наркоманок и пьяниц мы не берем».

Проблем с набором подходящего персонала у сестер не было; обычно девушки еще подолгу стояли в очереди, чтобы попасть к ним, и те, кто в итоге попадали, представляли собой сливки профессионального сообщества. В клубе «Эверли» работа была легче, а оплата – выше, чем где-либо: тамошние проститутки полностью получали свою половину денег, в отличие от других борделей, там их часть не урезали, да и опыт работы в знаменитом публичном доме весьма ценился в их профессиональной среде, считаясь чем-то вроде знака качества. Девушки, обучавшиеся у Эверли, оказывались востребованными во всех борделях страны. Однако же немногие из них получили известность на каком-либо еще поприще, кроме профессионального. Одной из этих немногих была, например, Белль Шрайбер, ставшая одной из белокожих любовниц негритянского боксера Джека Джонсона. Именно из-за нее Джонсон попал под суд за сутенерство в 1912 году, когда федеральное правительство обвинило его в том, что он привез ее из Питтсбурга в Чикаго с аморальными целями в 1910 году, долгое время спустя после того, как она покинула клуб «Эверли».

Расходы клуба «Эверли» были огромны – от пятидесяти до семидесяти пяти тысяч долларов ежегодно, и среди них были такие статьи, как шесть тысяч долларов за аренду, от двадцати до тридцати тысяч – за слуг, музыку и развлечения: клуб нанимал на работу от пятнадцати до двадцати пяти поваров и служанок, трех музыкантов и «профессора» для игры на пианино, часто специально приглашались танцовщицы на представления – и от десяти до пятнадцати тысяч в год за «крышу»; за это сестрам ни разу не досаждали, и название их заведения никогда не появлялось ни в одном из списков публичных домов, имевшихся у полиции. Но и доходы их были огромны. Меньше чем по тысяче долларов за ночь их предприятие не приносило; а иногда за одну ночь набегало и по пять тысяч. В среднем же их еженощный доход составлял две – две с половиной тысячи долларов, три-пять сотен из которых составляли чистую прибыль и шли в накопления сестричек.

Прейскурант, установленный сестрами Эверли, насчитывал три позиции: десять, двадцать пять и пятьдесят долларов, в зависимости от того, каких услуг желал посетитель и сколь долго та или иная проститутка оставалась в его безраздельной собственности. Но сумма в десять долларов едва превышала входную плату, и если мужчина оставлял за время посещения клуба менее пятидесяти долларов, то его просили больше не приходить. По комнатам разносили вино по цене двадцать долларов за бутылку, но ни пиво, ни крепкие напитки не продавались ни за какую цену. Попасть на представление стоило от двадцати пяти до пятидесяти долларов, в зависимости по большей части от степени развратности шоу и от уровня танцовщиц, и никогда эти представления не устраивались менее чем для пяти зрителей. Ужины, которыми славился клуб, – говорят, там работал один из лучших поваров во всех Соединенных Штатах – стоили от пятидесяти долларов с человека; в стоимость их входило вино, но не девушки. На таких вечеринках гости указывали одной из мадам, сколько денег они хотели бы подарить той или иной из проституток, которые их развлекали, и эти суммы вписывались в счет как «дополнительные расходы». Самую дорогую из подобных вечеринок дал, говорят, в 1910 году сын президента железнодорожной компании, который заплатил за ужин для полудюжины друзей сумму в две тысячи долларов – это не считая найма проституток. Разумеется, каждое блюдо не имело себе равных.

Сначала клуб «Эверли» был рассчитан исключительно на богачей, но через год с небольшим он был открыт для всех желающих. По мере того как постепенно составлялся круг постоянных клиентов, клуб становился все более и более закрытым, и последние четыре или пять лет существования клуба туда не пускали ни одного мужчину, если он не был знаком сестрам или кому-нибудь из девушек и не имел рекомендательного письма или не был рекомендован по телефону. Посетителям, живущим не в Чикаго, приходилось доказывать свою личность и финансовую состоятельность. Гостям со стороны, забредшим поглазеть на местные диковинки, указывали на дверь, исключение делалось только для миссионеров, к которым сестры относились дружелюбно и которым часто приносили значительные пожертвования. Им разрешалось днем приходить в бордель, распространять свои трактаты, молиться за души проституток и пытаться обратить их. Однако записей о том, что хоть раз это удалось, не осталось. Время от времени какая-нибудь из проституток покидала клуб, чтобы выйти замуж, но ни одна не ушла оттуда просто в поисках лучшей жизни, что для девушек из их сословия означало пойти работать на фабрику или в магазин за шесть – десять долларов в неделю. В клубе «Эверли» пользующаяся популярностью девушка запросто могла заработать за это время сотню.