Чтение онлайн

Страна уже явно стала Третьим рейхом. Совершая путешествие по Германии, мы видели на городских площадях щиты с лозунгами, обвинявшими евреев в разрушении Германии. Казалось, что половина населения одета в форму того или иного рода. Однажды, когда Дик и я находились в пивной на окраине Шварцвальда, вошла группа солдат, которые сели за ближайший столик, и между нами завязался разговор. Их интересовали Соединенные Штаты, и они были очень разговорчивы. К концу вечера они рассказали нам свои биографии. Были настроены очень дружелюбно до тех пор, пока в таверну не вошла супружеская пара, совершавшая экскурсию по Шварцвальду. В комнате воцарилось молчание. Мы начали понимать, что происходило только тогда, когда солдаты, умышленно повернувшись спинами к пришедшим, начали разговаривать громкими голосами по поводу евреев и той угрозы, которую они представляют для Германии. Когда эта пара уходила, один из солдат повернулся, подняв правую руку, сказал «Хайль Гитлер!» - это было обязательным приветствием в Германии. Женщина очень вежливо сказала, что она не использует это официальное приветствие, однако в любом случае желает им хорошего вечера. После этого они вышли из комнаты. Мы почувствовали себя очень неловко и вскоре ушли.

Дик и я часто слушали радио по ночам, и я переводил ему, как умел, неистовые обличительные речи Гитлера. Однако, даже не понимая каждое слово, мы ощущали, как мощно Гитлер держит в руках народ Германии, что проявлялось и в усиливающейся регламентации повседневной жизни немцев. Дик приходил в ярость и раздражение просто от тональности и драматургии гитлеровских ораторий, и к концу такой речи нередко в глазах у него стояли слезы гнева. Позже Дик сказал, что именно передачи, от которых стыла кровь в жилах, убедили его в том, что он, в конечном счете, должен будет сражаться с нацистами. Любой человек, обладающий такого рода гипнотической властью над людьми, является опасным, сказал он.

ВСТРЕЧА С ПАДЕРЕВСКИМ И ФРЕЙДОМ

Из Шварцвальда мы поехали в Швейцарию, пересекли Рейн и продолжили наш путь в Женеву. По дороге мы остановились в Морже, чтобы повидать Игнацы Яна Падеревского, одного из великих музыкантов и премьер-министра Польши в течение короткого периода после Первой мировой войны. Я встречался с ним, когда он годом раньше давал концерт в доме моих родителей в Нью-Йорке, и меня очаровали его личность, а также исполнительское мастерство. Этот человек с гривой длинных седых волос производил сильнейшее впечатление. Он приветствовал нас с огромным теплом и энтузиазмом и пригласил осмотреть свой дом. Далее мы посетили библиотеку, которую отец построил несколькими годами раньше для Лиги Наций.

Вскоре после этого на остающуюся часть путешествия к нам присоединилась моя невестка Тод. Тем летом Тод и Нельсон жили в Англии, где Нельсон работал в Лондонском отделении «Чейз нэшнл бэнк». Перед отъездом из Нью-Йорка Дик и я пригласили ее присоединиться к нам на неделю, однако мы мало надеялись, что она сможет сделать это. Мы были приятно удивлены, когда она действительно согласилась приехать. Мы встретились в Люцерне и оттуда проехали на автомобиле через Швейцарские и Австрийские Альпы. Мой «Форд» модели А не имел багажника, и для Тод и нашего багажа едва нашлось достаточно места, однако мы решили эту проблему и прекрасно провели время. Это радостное приключение вызвало большое негодование тетушки Люси, которая считала, что для замужней женщины абсолютно неуместно путешествовать одной с двумя молодыми людьми. На самом деле все это было совершенно невинно. Хорошие отношения между Тод и мной сложились еще во время нашей поездки по Египту шестью годами ранее, а затем она и Нельсон несколько раз выступали хозяевами на домашних вечеринках, которые я давал в Эбитон-Лодж во время студенческих каникул. Тод для меня была кем-то вроде старшей сестры, и я думаю, что ей также было очень приятно отправиться в путешествие с двумя студентами.

После поездки в Альпы мы направились через Австрию в Вену, где навестили Зигмунда Фрейда. Этот визит был организован тетушкой Дика. Фрейд был ее психоаналитиком, и она осталась жить в его семье в качестве компаньонки и соавтора Анны Фрейд по многочисленным книгам о детской психологии. Фрейд к этому времени был уже совсем старым и страдал от рака челюсти, однако, несмотря на явные неудобства, которые испытывал, к нам он проявил большое дружелюбие. Он, казалось, в меньшей степени был заинтересован обсуждением психоанализа, о котором мы в любом случае почти ничего не знали, чем разговорами о своей необыкновенной коллекции египетских, греческих и римских произведений ремесла и искусства, заполнявших его кабинет и жилые комнаты. Он был заинтригован тем, что я был в Египте, и подробно расспрашивал о том, что я там видел и узнал. Позже я обнаружил, что Фрейд почти до навязчивости заинтересовался идеей филогении, особенно исторической эволюции эго, и больше почти ни о чем не думал. Мы также провели некоторое время с Анной Фрейд, обсуждая более знакомые аспекты психологии. Она, вероятно, обладала даром убеждения, поскольку позже я говорил своим родителям, что «конечно же, доктрина Фрейда была сильно искажена полуиспеченными критиками, поскольку то, что мы слышали от нее, было наиболее здравым и разумным».

РОКФЕЛЛЕРОВСКОЕ НАСЛЕДСТВО

Осень 1934 года стала критическим периодом для меня и для будущего нашей семьи. В декабре 1934 года отец решил учредить несколько безотзывных трастовых фондов для матери и для каждого из шести детей с исходной стоимостью приблизительно по 60 млн. долл. Трастовые фонды 1934 года, как они назывались в семье, позволили отцу передать, по крайней мере, часть богатства семьи без налогов на наследство через три поколения. В настоящее время в этих трастовых фондах находится большая часть богатства нашей семьи. Без них значительная часть состояния Рокфеллеров ушла бы правительству в форме налогов или на благотворительность.

Как это ни странно может показаться, я никогда не считал чем-то само собой разумеющимся, что унаследую огромное богатство. Естественно, я знал, что отец был очень богатым человеком, однако также знал, что Депрессия нанесла ущерб его состоянию, как и состоянию всех остальных. Прекрасно помню, как получил письмо от отца во время первого года своей студенческой жизни, в котором он говорил, что если дела пойдут так и дальше, то весьма вероятно, мне придется «зарабатывать себе на жизнь». Хотя, вероятно, подобного подхода можно было ожидать от большинства людей, более удивительно то, что такое суждение исходило от одного из богатейших людей в стране.

Я знал, что отец балансирует между многочисленными конкурирующими и даже противоречащими друг другу запросами, проистекающими из его обширных филантропических обязательств, подлежащих выполнению финансовых условий в отношении Рокфеллеровского центра, а также необходимостью обеспечить семью. Отец понимал, что мы нуждаемся в определенной степени экономической независимости, которую он должен был предоставить. Однако он считал, что все мы еще слишком молоды и беспечны, чтобы иметь дело с крупными суммами денег без совета и руководства. Его собственный отец не начал передавать ему значительные средства до тех пор, пока ему не исполнилось сорок лет, и, как я уже ранее отмечал, возможно, в исходные намерения деда и не входило желание оставлять ему вообще какую бы то ни было значительную часть состояния. Моя догадка заключается в том, что отец, наверное, предпочел бы подождать еще несколько лет, прежде чем решить, каким образом он осуществит распределение своего состояния.

Иронией судьбы является то, что налоговая политика Франклина Д. Рузвельта в отношении богатых убедила отца действовать таким образом, каким он поступил. Резкое увеличение налоговых ставок на дарение и наследство в 1934 году убедило отца, что, если он хочет предоставить нам средства к независимому существованию, у него нет альтернативы. Однако его реальные опасения относительно нашей зрелости и неопытности побудили его создать трастовые фонды с очень строгими ограничениями в отношении доступа к доходу и возможности траты основных сумм для всех бенефициаров.

Исходное намерение отца заключалось в том, чтобы предоставить каждому из его детей небольшой, но постепенно нарастающий доход до тех пор, пока нам не исполнится тридцать лет. Трастовые фонды были созданы для достижения именно этой цели. До достижения нами 30-летнего возраста весь доход из трастовых фондов, остававшийся после выплат, положенных нам, не реинвестировался, а распределялся среди нескольких заранее названных благотворительных организаций, к которым относились Рокфеллеровский институт и церковь «Риверсайд».

В 1935 году, первом полном календарном году, когда трастовый фонд начал действовать, я получил только 2400 долл., что составляло крошечный процент от гораздо большего дохода. Этот доход предназначался для оплаты моих расходов на проживание и расходов в университете, помимо обучения - тогда это было 400 долл. в год, которые отец продолжал выплачивать на протяжении остающегося периода моих университетских лет. Иногда я обнаруживал, что наличности мне не хватает, и был вынужден обращаться к отцу с просьбой о предоставлении аванса. Он обычно рассматривал мои просьбы как повод поделиться своей мудростью и опытом. В одном из писем, написанных мне в 1935 году, он с неодобрением отмечал: «Ты потратил значительно больше за этот период по сравнению с твоим ожидаемым доходом, который, как ты говоришь, представляет собой, конечно, недостаточное финансирование и является ошибкой... Ты несколько огорчил меня в связи с тем, что опять испытываешь финансовые трудности, которые ты, конечно, мог предвидеть. Когда ты получал 1500 долл. в год, трудностей у тебя не было. После прибавки трудности, вероятно, возросли. Старая пословица о том, что человек имеет тенденцию терять голову с растущим благополучием, -это очень правильная пословица. Я надеюсь, что теперь твои финансовые планы будут такими, что они не дадут возможности в будущем считать эту пословицу для тебя справедливой. Сумма в 400 долл. будет выслана сегодня на твой банковский счет».