Чтение онлайн

Окончательно разбудило меня уже ближе к вечеру сопение подошедшего к нашему фургону Кру Пацеха:

– Приехали, Ваша Светлость, пора …

…сон слетел, словно его и не было, мышцы с трудом сбросив с себя онемение и усталость, подбросили закоченевшее от долгой неподвижности тело к выходу.

Внутрь передвижной крепости, образованной ставшими в круг возами, споро выбираются вылезшие из под вонючего тряпья заспанные легионеры.

Сотник Капеул, с приклеенной к щекам черно-смоляной бородищей и плетеном из сыромятных ремней гамбизоне, усиленном на груди и спине медными бляхами, наконец-то сбрасывает с себя опостылевшую роль десятника сопровождающих обоз ‘храмовников’, натягивая прямо поверх гамбизона привычную лорику.

– Ваши лазутчики, лан Ассил, кивнул он на моих парней в зеленых, крашеных в ‘камуфляж’ травяным соком рубахах, доложили, что укрепление, за стенами которого содержат наших сограждан находится в полупоприще отсюда.

Мы должны атаковать засветло, – не терпящим возражений тоном закончил он, нахлобучивая на бритый череп лоснящийся полировкой гребенчатый шлем.

Положив ему руку на плечо, я скептически интересуюсь:

– Капеул, дружище, вы вот так, прямо в преворийской лорике и шлеме с центурионским гребнем в атаку на стены и попрете?

– Ну да, а как иначе? – Бывалый центурион неподдельно смутился:

– Я свой гребень (алый гребень на шлеме – знак отличия сотника -центуриона в преворийском легионе, аналог погон в земных армиях) кровью и потом заслужил и без него в бой не пойду – невместно. Вокруг одобрительно загомонили абсолютно согласные со своим командиром легионеры.

Видя мою скисшую морду лица, на которой явственно проступало: ‘ Боже мой… И это лучшие из лучших …’ Сотник задумался, затем, ‘уловив’ причину моего недовольства бодро заявил:

– Нет, конечно сначала мы сделаем штурмовые лестницы и подготовим зажигательные стрелы – все равно на более правильную осаду с баллистами и ‘бараном’ у нас нет ни припаса, ни времени, ни мастеров…

Безнадежно махнув рукой и тяжело вздохнув, начинаю подводить преворийцев к основам современной диверсионно-подрывной деятельности:

– Сколько в крепости людей?

– До сотни.

– И скольких своих солдат вы собираетесь потерять при штурме?

Центурион чуть смущенно оглянулся на стоящих позади него легионеров.

– Они солдаты, их долг защищать граждан империи даже ценой собственной жизни. Рисковать ею – наша работа, и если кто-то из нас погибнет – что ж, на то воля богов.

Не сдержавшись, я вспылил:

– Лично я не собираюсь терять под стенами этого занюханного форта ни одного из наших ребят! Запомните это, центурион!!! Ни одного! И так же не собираюсь терять кого-бы то ни было на пути домой, а вот как раз для этого мы должны будем сделать следующее…

***

Раннее утро исходило стылым, осклизлым туманом, обычным для лесисто-болотистой местности осенью.

Погруженное в серую муть практически по самые коньки своих низких, крытых где дерном, а где торфом или рубленым осотом, крыш ‘ Спецпоселение для неблагонадежных и нехалдеев’ еще только начинает выкарабкиваться из липких объятий сна. Сонно кивают носами на деревянных вышках-башенках часовые, гулко кричит в лесу запозднившийся филин. Еще каких-то пара часов, и уснувший лагерь пробудится, наполнится покрикиванием надзирателей, лаем собак и гомоном детей да женщин.

Ближе к обеду в лес, как стало уже обычным, потянутся маленькие группки детей и женщин – собирать себе на пропитание грибы да ягоды. Из Беербаля вот уже без малого неделю нет новых поступлений продовольствия, и руководство лагеря приняло решение под присмотром надзирательниц высылать в лес фуражные партии.

Надзирательниц, словно цепные псы следящих за ‘поселянками’ и их детьми, оказалось далеко не проблемой набрать среди тех же узниц: как оказалось, немало женщин из числа и бывших жительниц городского дна, простых горожанок, а то и вовсе – почтенных прежде матрон, пожелало хоть в чем-то подняться, получив пусть призрачную, но безраздельную власть над остальными. Уж слишком заразная это штука – власть, тем более, когда за возможность потешить свое самолюбие и жестокость, тебе еще и предоставляют дополнительную пайку и более приличный барак.

Казалось, все предвещает стандартный унылый день в уже сложившемся распорядке этого аналога земного ИТК для неблагонадежных.

Но вот одно ‘но’: в сложившийся распорядок, похоже, будет внесена кардинальная перемена – из клубящейся темноты, все еще удерживаемой плотным покровом спящего леса, к хлипкому частоколу крадутся серые, способные быть замеченными лишь очень опытным глазом, тени.

Бесформенные, покрытые пятнами чуть светящегося плесневелого мха, клочьями паутины, поросшие белесыми, шевелящимися, в полном безветрии пучками не то трав, не то тонких щупалец, с торчащими в стороны корявыми сучьями, так похожими на скрюченные в предсмертных корчах руки утопленника, они будто исполняют дикий, жутковатый танец, подобный пляске мертвяцких огоньков над трясиной.

В клубах уже тающего на открытом пространстве ночного тумана, они, эти ожившие гигантские болотные кочки, сродни смертельному хороводу мараккашей, бесшумно скользят над самой землей, стягивая удушающую петлю вокруг притихшего в предрассветной дреме поселения, окруженного хлипким частоколом…

В большом помещении сторожки, расположенной прямо под стеной при надвратной башенке, вопреки всем староимперским уложениям о партульно-постовой службе, шумно гуляет в обществе наиболее смазливых и доступных ‘поселянок’ практически полный состав лагерной охраны. Ближе к утру, прячась от промозглого и сырого предутреннего холода, к ним ‘на огонек’ все чаще начинают наведываться вояки из сегодняшней настенной стражи.

Кому оно надо, – стучать зубами от озноба в торчащих через каждые пятьдесят шагов над частоколом одно-двух местных ‘вороньих гнездах’? Тем более, что ближе к утру поднимается такой густой туман, что даже соседей , что торчат чуть поодаль на таком же хлипком насесте, не видать. ‘Гнезда’ со стражниками оказываются словно бы плавающими в густой, – ровно кисель,- и холодной, как стылая вода в глубокой трясине, мглистой дымке, по странной случайности поднимающейся как раз до уровня пояса расположившихся в караульных башенках людей.

Тянущаяся с болот пронзительная сырость медленно, но уверенно выстуживает кровь в жилах молодых, заставляет ныть и болеть ревматичные кости зрелых.

Неудивительно, что в итоге под утро оказывается, что согреться в сторожку самовольно отлучилась большая часть назначенных в эту ночь на стену стражей. Сердобольные шлюхи бойко обносят страждущих кружечкой подогретой, настоянной на травах и ягодах, забористой браги. Так что, не смотря на все большее и большее количество павших в борьбе с коварным зеленым змием воинов, гульба в сторожке идет коромыслом, не утихая ни на миг.