Чтение онлайн

– Да, – кивнул Домотканов.

– А ночи здесь такие же тёплые, как дни, и дождя вроде не предвидится, – продолжил Валентин. – Не переночевать ли нам под открытым небом? В знак доверия? – не совсем понятно прибавил он, но Домотканов всё равно согласился.

Они натаскали на крышу стружек, рогожи и устроили что-то навроде подстилки. Тёплое пальто Валентина и ветровка Домотканова должны были заменить одеяла.

Когда улеглись, Домотканов почувствовал, что хотел бы поподробнее поделиться с новым знакомым тем, как попал сюда, но наступившая тишина, вернее, вернувшаяся после их недолгой возни с устройством лежанки и необходимыми для этого фразами подавила это желание, словно предлагая свой разговор – беззвучный, но оттого лишь более выразительный. К этому разговору подключились и звёзды, незнакомые и знакомые звёзды странного мира. Вот только то, о чём они так настойчиво говорили, было не понятно уму, но, кажется, понятно сердцу. Оно билось взволнованно, жадно внимая этому безмолвному разговору.

Когда взошла маленькая здешняя луна, и Домотканов, и Валентин уже спали: крепко, доверчиво, как в детстве.

Не зная, что о нём забыли, крохотный огонёк на далёкой башне опять зажёгся и гораздо более долгое время, чем вчера, звал кого-то из обступившей его тьмы.

3

Она проступила сквозь эти крупные мягкие снежинки, которые словно пытались её скрыть, заштриховать, так как её не должно было быть. Но чем больше Валентин на неё глядел, тем она становилась лишь убедительней: тёмные бревенчатые стены, плотные связки углов, столбы, подпирающие высокий навес крыши. Валентин положил книгу на стол и, не доверяя окну, пошёл из дома.

Но за дверью была та же неизвестно откуда взявшаяся деревянная башня. Невысокая, не выше молодых берёзок на опушке сосняка, рядом с которыми стояла.

Валентин шагнул было за порог, как был – в тапочках, в кофте – под первый декабрьский снегопад, но вовремя одумался и повернул назад. В прихожей он надел старенькое пальто, вязаную покойной сестрой шапочку, сунул ноги в ботинки и, теперь уже во всеоружии, двинулся снова из дома в наступившую наконец зиму.

Хотя все эти приготовления он делал не спеша, втайне надеясь, что странная башня как появилась, так и исчезнет, она никуда не исчезла и опять взглянула на него в ответ с опушки. Оставалось лишь подойти к ней поближе. Утопая по щиколотку в мягком снегу, успевшем покрыть огород, Валентин добрался до изгороди, перелез через её жерди и очутился под сплошной бревенчатой стеной. Размышляя, что же делать дальше, он невольно двинулся вдоль неё и за широким углом обнаружил дверь. В глубокой нише, над низеньким дощатым крыльцом в одну ступеньку. На двери отливало металлической зеленью толстое кольцо, словно подмаргивающее сквозь снегопад. Опять-таки не оставалось ничего, кроме как подняться на ступеньку, взяться за кольцо на скобке, приподнять его чуть-чуть и надавить им на дверь, так как она должна была отворяться внутрь. Дверь отошла легко, почти беззвучно, если не считать тонкий писк таких же покрытых зелёным налётом металлических петель. Беспросветно тёмная внутренность башни по сравнению с белизной снаружи приглашала дальше. То ли от этой темноты, то ли от всего обрушившегося на Валентина разом он не стал входить, а двинулся вокруг башни. Надёжно сработанные тупые углы с торцами брёвен следовали один за другим, пока не привели снова к отворенной вовнутрь двери. Больше не колеблясь, Валентин вошёл в проём, который теперь не показался таким уж беспросветным, как вначале. Не только из двери, но и откуда-то сверху в помещение проникал хоть и скудный, но всё-таки достаточный для того чтобы что-то разобрать свет. Дощатые помосты вдоль стен, уставленные коническими предметами, судя по массивности помостов, наверняка тяжёлыми. Деревянная лестница с перилами, упирающаяся в тот самый просвет вверху, превратившийся в люк в потолке. Как бабочка на свет, Валентин потянулся к люку, ноги помогли добраться до лестницы, подняться по ступенькам, вынесли под просторный шатровый навес над головой. В отвыкшие от света глаза его хлынуло так много, что они закрылись на минуту. Но всё-таки успели унести с собой что-то неожиданное. Что-то не из здешних мест, а как будто из памяти… или сна. Какой такой сон! Валентин открыл глаза пошире и ещё раз выглянул из-под навеса.

Наверно, это и вправду был всего лишь сон, как м сама башня. Эти покатые зелёные холмы, будто волны тяжёлого океана, разбегающиеся в разные стороны, эти остроконечные торжественные ели, по одной, по паре, по тройке застывшие на склонах, серые большие камни, как чьи-то надгробья, бледные берёзы в долинах, овальное зеркало озера в ближайшей из них… – вместо покрытого снегом сосняка, опушки, огорода, вместо остатков заброшенной деревушки у тихой речки с обвалившимся мостиком, который единственный житель этой деревушки всё никак не собрался починить. Валентин поплотнее закрыл глаза, выждал с минуту и снова открыл. Не помогло. Взамен знакомых взгляд нашарил лишь ещё одну незнакомую вещь: средних размеров колокол, привязанный к балке, поддерживающей крышу. Валентин торопливо приблизился к нему и взял в руку свисающую с «языка» верёвку. Словно желая пробудить себя от этого странного сна, Валентин потянул за верёвку, качнул увесистый «язык» пару раз и на третий ударил им о край колокола. Гулкий звук раскатился по неправдоподобному пространству, но не прогнал его, а напротив, лишь придал ему сил, точно вдохнул душу. Холмы очнулись от могильной тишины и долго ещё перекликались раскатистым эхом. Валентин выпустил из руки верёвку и прислушался к новому звуку, который породил затихающий гул. Новый звук совсем не был похож на мощный колокольный, а явился как бы полной его противоположностью: визгливый, суматошный. К визгу прибавилось хрюканье. Всё это стремительно приближалось со стороны густых низеньких деревьев, небольшой рощицей подступавших к башне. Хрюканье и визг обросли плотью нескольких пёстрых свиней, вынырнувших наконец из-под крон и побежавших к башне. Валентин взялся за широкую планку, которая накрывала невысокий бортик вокруг площадки, переклонился наружу и внимательно поглядел на приближающуюся компанию. Что ещё преподнесёт этот нелепый сон? Наверно, лучше всего с ним смириться и просто досмотреть, что там будет дальше.

Три крупных свиньи в розовых и чёрных пятнах резко затормозили перед стеной под Валентином и завизжали и захрюкали ещё громче. С явной угрозой. Эту угрозу усиливали внушительных размеров клыки и тоже немаленькие зубы в раскрываемых и с щёлканьем закрываемых пастях. Злые глазки сверлили человека насквозь. Со своего безопасного места Валентин без всякого страха, а лишь с интересом наблюдал за неисствующими животными. И чего взъелись? Хозяева, что ли, здешние? Валентин попытался приветливо посвистеть им. Но приветствие подлило масла в огонь. Самая клыкастая из свиней не удивление легко подпрыгнула и уперлась передними копытами в стену. Задние ноги подбросили тело ещё и ещё, словно свинья собиралась вопреки всяческим законам природы ринуться по вертикали и достать-таки ненавистного нарушителя чужих владений. Пожилые глаза наблюдателя вдруг прищурились в изумлении: тыкающийся вверх пятак блеснул в предвечернем солнце тем же тёмно-красным металлом, из которого здесь сделано было, по-видимому, всё вместо привычного железа. Только одно дело ручка, петли, колокол, а совсем другое – рыло живой свиньи. Но это же всего-навсего сон, вспомнил Валентин, а чего не бывает во сне.

Две других свиньи, очевидно, подражая вожаку, тоже поднялись на задние и заскребли передними по брёвнам. Заодно предъявляя и свои пятаки – такие же металлические. Бронза, – догадался Валентин, – красивый и прочный металл, – добавил он не совсем к месту – и совсем уж не к месту: – бронзовый век.

Свиньи продолжали раздражённо хрюкать, подпрыгивать и теребить острыми копытами надёжно уложенные брёвна. Злые маленькие глазки пожирали человека, красные пятаки метали в него, словно огонь, отражённые лучи.

Валентин вдруг вспомнил о распахнутой двери. Холодок пробежал по спине, сгоняя беззаботность. Не долго думая, он незаметно оторвал ладони от планки перил, тихонько попятился и, исчезнув из поля зрения осаждающих, резко развернулся и поспешил к лестнице. Ступеньки приняли быстрые, но в то же время осторожные шаги, лишь последняя предательски скрипнула, но это уже было всё равно: в дверях появился тот самый – самый клыкастый и, теперь ясно что вдобавок самый сообразительный кабан. Он сходу двинулся на застывшего на полпути к двери Валентина. Грохот копыт по дощатому полу намекнул на то, что хоть это и сон, но лучше и во сне в данном случае поступить как наяву. Валентин не хуже заядлого танцора развернулся на одной ноге и бросился назад к лестнице. Взлетая по ступенькам, он подумал, куда же дальше, ни на секунду почему-то не сомневаясь, что кабан последует за ним и наверх. Но кабан не последовал. Видно, во всём остальном, исключая бронзовый пятак, он оставался всё же просто кабаном, поскольку крутые ступеньки его остановили. Приняв свою излюбленную стойку, как у стены, с той лишь разницей, что на этот раз передние ноги стояли не на ней, а на ступеньке, животное злобно захрюкало, защелкало зубами вдогонку.

Но Валентин этого уже не видел. Он стоял на широкой планке перил, придерживаясь за опору крыши, примериваясь к следующему броску – ухватиться рукой за поперечную балку, подтянуться и попытаться залезть на неё верхом – если, конечно, хватит сил. А не хватит – так сон закончится, только и всего. Но таким образом сну не суждено было закончиться. Постояв с пару минут в позе готовности, Валентин понял, что всё пошло не так, как он думал. Надо было проверить, как. Он спустился с перил, прислушался. Тихо. Сделал несколько таких же беззвучных, как эта тишина, шагов в сторону люка. Снова прислушался. Вообще-то какой-то звук был, но уж очень отдалённый: похрустыванья – словно раскусывалось что-то непрочное, чавканья – словно затем пережёвывалось. Вот докатился удар по чему-то твёрдому, отдавшемуся густым шелестом и падением мелких предметов. В мозгу Валентина внезапно возникли густые кудрявые деревца, откуда прибежали свиньи и, похоже, куда убрались опять. Только теперь деревья были покрыты не одними листьями, а и зеленовато-жёлтыми небольшими яблоками, на которые он не обратил должного внимания вначале. А теперь вот обратил, поскольку всё сходилось: свиньи вернулись к прерванному обеду. Они же всего лишь животные, ещё раз проговорил про себя Валентин, хоть и с бронзовыми пятаками. Как только враг пропал из поля зрения и из слуха, его попросту не стало, можно вернуться к вкусным яблокам. Если не шуметь и не показываться на глаза, то несложно избавить себя от представления. Валентин возобновил неслышные шаги и положил руку на перила. Всего-навсего продолжать в том же духе и закрыть дверь. Кажется, она запирается изнутри на щеколду, если не изменяет память, на тяжёлую бронзовую щеколду. (Почему бронза, мимоходом спросил у себя Валентин, что я нашёл в ней такого, если это мой сон?) Чуткие ноги повели дальше, вполне благополучно миновали лестницу, щелястый дощатый пол с помостами и открывшими свою тайну конусами на них – выставку бронзовых колоколов различного размера. Но сейчас было не до них. Валентин упёрся ладонью в край двери и решительно повёл её к щеколде. Тонкий писк петель не внушал тревоги, а вот звонкий лязг щеколды заставил насторожиться. И недаром. Доносившееся снаружи громкое чавканье прекратилось, раздался знакомый визг и, немного погодя, приближающийся топот. Он перерос в громоподобный удар в дверь. Ещё бы – бронзовым пятаком, мелькнуло у Валентина. Он невольно отпрянул от сотрясшейся от нового удара двери. Но массивная щеколда держала запор надёжно. Да и доски двери были не из тонких. Вспомнив свои умозаключения насчёт животного ума, Валентин замер. Так и есть: удары пошли наубыль, как и возмущённые визг с хрюканьем. Через минуту, обменявшись друг с другом коротким, как бы рассудительным хрюком, свиньи удалились.

Соблюдая прежнюю осторожность, Валентин отошёл от двери и направился к колоколам.

Они стояли на прочнейших помостах приблизительно на равном расстоянии один от одного, маленькие, большие, средние – как бы в художественном беспорядке. Все одинаково позеленевшие, прячущие под слоем разрушения какие-то узоры. Колокола занимали не весь опоясывающий стены от двери до двери помост, там, где они заканчивались, начинался ряд таких же различного размера «языков», а ещё дальше – бухты верёвок и канатов.

Закончив беглое знакомство, Валентин двинулся к колоколам для более тесного. Под крошащейся под пальцами сине-зелёной коркой притаились лишь нехитрые узоры: кресты, ромбы, волны, круги и тому подобное – но никаких символов или букв. Колокола не хотели приоткрывать своей тайны, тайны этого мира… Этого сна, поправил себя Валентин и вдруг задумался. А с чего он взял, что это сон? Он что, забыл о кишащих иных реальностях, альтернативных мирах, о которых прожужжали уши современникам? Вот один из этих миров, так сказать, собственной персоной. Валентин засунул палец под край шерстяной шапочки и почесал голову и одновременно со всем остальным подумал, что в ней тут слишком жарко, никакая тут не зима, а лето, причём очень тёплое лето. Он снял шапку и сунул её в карман пальто. Затем продолжил обход загадочной выставки. Или не менее загадочного склада.

«Языки» тоже были старыми, покрытыми толстым слоем коррозии. С увесистыми набалдашниками, с ушками для верёвок, канатов. А вот и сами верёвки с канатами. Только такие же попортившиеся на вид от долгого неупотребления. Валентин не удовлетворился одним видом и принялся проверять их в деле. Верёвки рвались как бумажные, и чем были толще, тем менее прочней: последние распадались в руках ещё до натяжения. А о канатах и говорить было нечего – их бухты осыпались точно горки пепла. Валентин снова задумался, наверно, такая же участь ждёт и колокола, только через более долгое время, но ждёт непременно. Потому что тут они никому не нужны. Он бросил задержавшийся в руке обрывок верёвки на помост и взглянул на люк, до сих пор позволявший различать все эти верёвки, канаты, «языки», а тут вдруг положивший этому конец. Всё тонуло в густом сумраке. Валентин понял, что это случилось на самом деле вовсе не внезапно, а как положено вечером, постепенно, просто он не обращал на это внимания до самой последней минуты. Теперь надо почти наощупь выбираться отсюда наверх – туда, где света осталось наверняка побольше. Выбираться и подумать о том, что делать дальше.