Башня континуума
Шрифт:
Кит вернулся минут через десять и застал жену в целости и сохранности. Как и ее невроз, к сожалению. Он подсел к жене и крепко обнял. Терри крепко прижалась к нему и свернулась калачиком у него на груди.
— Убрались сволочи эти? — спросил Гордон мрачно.
— Да.
— Мне очень жаль.
— Да.
— Если я могу что-нибудь сделать, просто скажи, я…
— Нет, нет.
Гордон помолчал.
— Я недавно его видел. Твоего отца, я имею в виду.
— Что? Когда?
— Неделю назад твой старик заезжал ко мне в контору.
Кит потянулся за портсигаром.
— Ты не говорил.
— О чем было говорить-то? Я и сейчас бы не сказал, если бы не все это. Заехал и заехал. Если честно, я так и не понял, что ему нужно было. Я вообще мало что понял из нашей с ним беседы. Папаша твой знай, все твердил про Мрак, Гибель, Красную Смерть. Старикан сидел у меня в кабинете и нес эту ахинею несколько часов кряду. У меня кровь стыла в жилах от его бредней, а главное, мне до зарезу надо было ехать на важные слушания. Но не мог же я его оттуда взять и вышвырнуть…
— Понимаю, — сказал Кит, чиркая спичкой и закуривая, — ты бы его вышвырнул, а он бы потом тебя тоже куда-нибудь зашвырнул.
— Нет, дело не в этом, ей-Богу! Он же твой отец. Старик был сильно выпивши и не в своей тарелке. Вот только когда он ушел… не поверишь, я потом целую ночь спать не мог, лежал и в потолок пялился, — ну, настолько это все было жутко.
Кит, как никто другой, знал, что Гордон отнюдь не преувеличивает. Последние месяцы отец столь самозабвенно пил, что постоянно пребывал в состоянии маниакально-депрессивного психоза. Его непредсказуемо швыряло из эйфории в дикое бешенство. Он был полубезумен, жалок, страшен и неопрятен. Просто находиться с ним рядом было пыткой. А пытаться поддерживать связную беседу — вдвойне.
— Я ведь тоже говорил твоему папаше, что ему не мешало бы отдохнуть, подлечиться, но старик сразу…
— Да.
— Принялся вопить, что все кругом его ненавидят и хотят от него избавиться…
— Да.
— Рассказывал, что в его голове засели мертвецы и распевают там оратории…
— Знаю.
— Сказал мне, что скоро наступит конец света, и мы все умрем. Нет, не то. Твой папаша сказал мне, что скоро наступит конец света, и мы все преобразимся в нечто иное. «Будем, как ангелы небесные, сынок», — сказал он мне и по плечу меня похлопал, а лицо у него при этом было… страшное-престрашное было у него лицо. Ничего страшнее в жизни не видывал…
Кит протянул руку, похлопал зятя по колену.
— Ничего, Гордон. Сейчас мы поужинаем, выпьем, все образуется.
Вернулась Виктория, собранная, спокойная, деловитая, толкая перед собой тележку с выпивкой и разнообразной снедью — ветчиной, сырами, поджаренными тостами, копченой рыбой, холодной телятиной, овощами и зеленью.
— Не наедайтесь слишком, мальчики. Ужин будет готов через полчаса. И еще, приехал Ричард.
Сестра могла не говорить, Кит и сам уже расслышал доносящее из холла львиное рычание, которое прокатилось под каменными сводами особняка, приводя в священный трепет прислугу, и материализовалось в обличье Ричарда Аллена Густава Вильгельма Юлиуса Фредерика Ульриха Магнуса, четырнадцатого лорда Торнтона.
Ричард был высок, статен, белокур, голубоглаз и прекрасен, как бог Один. Он был денди, мизантроп и сибарит. Он был всегда невозмутим и ленив до полнейшего абсурда… покамест в поле его зрения не оказывался лакей, ворующий столовое серебро. Вообще, Ричард был, как Диоген, разве без бочки. И без философии.
— Говорил же я твоему отцу, Кристофер… — прорычал он с порога.
— Да.
— А твой отец мне: не волнуйся ни о чем, сынок, все равно скоро настанет конец света, и мы все умрем. Нет, не так. Преобразимся куда-то. В райских птичек, что ли? Нет. В ангелов…
— Да.
— В ангелов. С ума рехнуться.
— Да.
— А еще — Мрак, Гибель, Красная Смерть…
— Знаю.
— Все бы еще ничего, туда-сюда, но его лицо… эээ… здравствуй, Гордон. Как поживаешь.
— Если честно, — ответил Гордон хмуро, — ну… мне не очень хорошо.
Ричард приязненно похлопал его по плечу.
— Милый мальчик, нельзя же быть таким впечатлительным. Полюбуйся на свою жену. Виктория совершенно убита горем, но выглядит просто очаровательно. Позволь, Виктория, к прелестной ручке приложиться, выразить тебе мои всегдашние восторги и упоения.
Виктория надменно фыркнула и снисходительно протянула для поцелуя изящную белую ручку, унизанную перстеньками и бриллиантовыми колечками.
— Напомни мне, проказник, в какой раз ты женился, а то я уже слегка сбилась со счета.
— Всего в шестой и, думаю, лучшее ждет меня впереди.
Виктория совсем не разделяла его оптимизма.
— Видимо, нет необходимости спрашивать тебя, как все прошло. Не сомневаюсь, ты проявил себя на высоте.
— А то, — протянул Торнтон, лениво скалясь белыми зубами, — вставил, вдул, вставил, вдул, вставил, вдул, вста…
— Ричард, захлопнись, — велел Кит, аккуратно разливая по рюмочкам спиртное.
— Хорошо, — пророкотал Торнтон, — я молчу, видишь, сажусь… сел и сижу молча, держу рот на замке, ничего не говорю… да что ты, в самом деле, Гордон, хватит киснуть, давай, пей!
Герр Джерсей зажмурился и выпил. Лицо его подернулось мглистым туманом и сизым болотным мороком, и он счел жизненно важным и необходимым немедля поделиться с лордом Торнтоном, а равно и с прочими благородными собравшимися, своими выстраданными нумерологически-конспирологическими теориями.
— А все оттого, что сегодня тринадцатое, — возвестил Гордон с непоколебимой убежденностью, — у меня еще с утра было мрачное предчувствие…
— Тринадцатое? — удивился Торнтон. — Пятница, тринадцатое?
— Нет, понедельник, но все равно ведь — тринадцатое, несчастливое число.
Ричард был потрясен, ошеломлен, буквально сокрушен. Он едва не грохнулся со стула, на котором уже успел развалиться в обычной небрежной и вальяжной манере.
— Что-то не так, мой сахарный? — ласково поинтересовался у него Кит.
— Не понимаю, как такое возможно… несокрушимая логика, и не подкопаешься.
— Нет. Не подкопаешься. Не пытайся. Ничего не выйдет. Я уже пробовал. Это такая же дрянная затея, как совмещать армейский арсенал с винным погребом.
— Да, затея не из лучших, — согласился Ричард, — откровенно говоря, на редкость дрянная затея. Смотри-ка, и опять несокрушимая логика, и опять не подкопаешься.
— Да. Судя по всему, железная логика вообще такая мощная штуковина, что человеческий разум в принципе бессилен перед ней. Остальное, как ты можешь представить, было в том же духе. Ваш бедный отец, надо же, нам так жаль, мы все так его любили… вот скоты!