Чтение онлайн

«Вот, помню, приехали мы в Кёльнский собор, там находятся мощи волхвов.

Да, тех самых», – заливался вовсю о. Игорь.

«Да, не зря всё-таки прожита жизнь. Этот храм – памятник нам. Подняли всё– таки из руин, разрушенный нехристями». Луч как бы пригрел о.Дионисия, ему вспомнилось его детство. Казахстан, где он родился. Там оказалась его семья после того, как его дед был расстрелян. Там мать и познакомилась с отцом. Потом в более мягкое время они перебрались во Владимирскую область, затем в Московскую. Вспомнилось, как они с матерью ходили за 12 вёрст в храм, в котором служил его отец. Как он истово молился перед иконой Казанской Божией Матери, чтобы коммунисты не закрыли храм. Время-то было хрущёвское. Затем служба в стройбате, где над ним сначала пытались издеваться, били его. Били, били, да не убили, а закалили на всё жизнь. Вспомнил, как запустил ведром с песком прямо в голову украинцу-здоровяку Мищенко. Краем глаза он видел, что Мищенко подходит к нему с боку с двумя дружками, а он в это время как раз принимал сверху ведро. Он не стал дожидаться, пока его начнут бить, и с маху швырнул ведро в этого Мищенку. Тот почти что увернулся, но ведро всё-таки зацепило его. И он долго ещё ходил, кособочась. Да, в стройбате он прошёл большую школу. Какие там были типажи! Вот Волгин, на вид просто херувимчик. У него периодически вскакивали какие-то волдыри. Оказалось, он где-то раздобыл шприц, и чтобы не работать, что-то вкалывал себе под кожу, предварительно прополоскав иглу в грязной луже. Есть ли у этих юношей, именуемых священниками, подобный опыт?

Затем семинария, академия. Знакомство с владыкой Никифором. Это, пожалуй, самое светлое, что было в его жизни. Жалеет он об одном: владыка направил его учиться в папский институт, но мать – умная, но простая женщина, – услышав про это, только чуть вскрикнула и всплеснула руками. Она, конечно, думала о том, что там из православных делают униатов, но не подумала о том, что там дают прекрасное образование. В результате он съездил туда, посмотрел и вернулся обратно. Владыка ничего не сказал и внешне относился к нему всё так же, но о. Дионисий, тогда просто Денис, понял, что тот на нём поставил крест. Но долго об этом раздумывать не пришлось, потому что вскоре он женился. Его рукоположили и направили в один из самых лучших храмов.

«Надо пойти немного прогуляться», – неожиданно сказал сам себе о. Дионисий. Все удивлённо посмотрели на него. Всем было прекрасно известно, что о. Дионисий может просидеть с ними хоть 3-4 часа, не вставая, и вести поучительную и очень полезную для души беседу. «Я на десять минут, всего на десять минут», – сказал он, жестом как бы усаживая обратно начавшего уже привставать Бориса Мироновича. Он сам не знал, зачем захотел выйти на улицу. Была уже осень… Прекрасная глубокая осень, когда землю покрывает жёлтая чешуя умерших листьев…

«Покрывает, только не у нас», – с насмешкой добавил про себя настоятель. Постояв несколько минут, он вошёл в соседнюю дверь, где была общая трапезная. Надо посмотреть, как там у них насчёт порядка, да и просто припугнуть. Разговор шёл гораздо оживлённее, чем там, в палате избранных. Лукерья Владимировна чокалась с Тамарой Петровной бокалом, в котором плескалась какая-то фиолетовая жидкость.«Надо Валериану Олеговичу по шее дать за такую дрянь», – мелькнуло в голове у о.Дионисия. Он с гордостью вспомнил, как неожиданно зайдя в общую трапезу, обнаружил на столе обрезанный помидор. Взял другой – тоже обрезанный. И все такие. Он брал их один за другим и бросал в угол трапезной, а старуха трапезница сначала верещала, а затем не своим голосом стала вопить Иисусову молитву, почему– то прикрывая лицо фартуком. О. Дионисий строго смотрел на застывшие лица сидевших за столом и хотел сказать, что он не допустит у себя никакого непорядка. Но ничего не мог сказать из-за переполнявшего его праведного гнева. Это было очень полезно. Он потом проверял столы: всё было нормально, а старуха, пожалевшая подпорченные помидоры, потом покаялась и с благодарностью трудилась дальше на приходе, правда на другой должности. Воспитывать надо народ-то. Вот теперь он стоял поодаль, и никто его не замечал. Плотник и на все руки умелец Сергей Михайлович пересказывал певчему Никитке эпизод из кинофильма «Семнадцать мгновений весны».

«Он-то, этот генерал, с вечера пьян был и Гитлера со всей его властью костерил и откровенничал с Штирлицем, а наутро идёт такой гордый и говорит, что всех своих противников ради фюрера разотрёт в порошок. Вот такие двуличные люди. И у нас таких полно. Разве с такими людьми навоюешь что-нибудь…» О.Дионисий уже стал с присущей ему плавностью поворачиваться, чтобы уйти, как его заметила Лукерья Владимировна и радостно закричала: «Что же Вы стоите, о.Дионисий, проходите, садитесь!» Все сразу почтительно вскочили. «Приучил всё– таки людей уважать священников», – удовлетворённо заметил о. Дионисий. И сказал сначала мягко: «Сидите, сидите», – а потом уже, видя, что не все повинуются, протяжно и строго: «С-и-д-и-т-е…» А затем снова мягко, увещевательно: «Нельзя уважаемых людей надолго оставлять одних». И вышел. Почему-то у него поднялась волна неприязни против храмового умельца Сергея Михайловича. О.Дионисий сам этого понять не мог. Ничего особенного тот не говорил, начальство не осуждал. Но говорил чересчур назидательно. Да и какое ему дело до этого генерала. Так и в наши дела начнёт нос совать и всех осуждать. Надо будет намекнуть Валериану Олеговичу, чтобы потихоньку присмотрел ему замену. И о.Дионисий остался доволен своей мудростью и особенно духовным чутьём. Болезнь нельзя запускать, болезнь надо предупреждать – в этом главная задача настоятеля, а то распусти чуть-чуть этот народ– сразу начнётся смута. И удовлетворённый своими мыслями о.Дионисий вернулся обратно за стол.

Он вышел и не услышал, как Лукерья Владимировна стала радостно говорить Тамаре Петровне, как батюшка много для неё сделал и, в особенности, для ее сына. Кем бы он был – бессловесным идиотом? А здесь, в храме, происходило непостяжимое превращение его из подобия человека в собственно человека. Конечно, Лукерья Владимировна объяснялась значительно проще, но позволим слегка поправить её речь. Тамара Петровна вспомнила, как о.Дионисий много молился, когда её муж умирал от рака; как дал потом дал ей денег на похороны. А на что было тогда хоронить: всё накопленное на могилку, за советское время уничтожила перестройка в самом начале. А то, что ещё оставалась, добил последующий дефолт. Тамаре Петровна никак не могла запомнить это название, но и так всем было понятно. Тамара Петровна, не лукавя, сказала, что батюшка – это самое дорогое, что у неё осталось в жизни. А Сергей Михайлович вспомнил, каким батюшка выходил из храма после субботней вечерней исповеди в те времена, когда храм ещё только открылся. Бледный, едва переступает, а на утро ещё служить. И все замолчали, потому что любили батюшку и восхищались им.

«Молодец, Ирина Петровна, – отметил о.Дионисий, присаживаясь за стол, – Просчитала ситуацию». Дело в том, что о.Дионисий имел обыкновение удаляться потихоньку средь шумного бала и при закрытых дверях храма незаметно совершать вечерню. Это подчёркивало его неотмирность. Ирина Петровна угадывала это движение батюшки и устремлялась вслед за ним, доставала ноты и тихо подпевала своему пастырю и наставнику. Собственно, Ирина Петровна была единственным человеком, на кого можно было полностью и с уверенностью положиться. О.Дионисий не мог припомнить случая, чтобы Ирина Петровна что-то сделала не так и не вовремя. Она всё знала, всё умела, всюду появлялась в нужное время и, главное, обладала редким талантом угадывать, что желает настоятель в данную минуту. Смирения ради, о.Дионисий частенько поругивал Ирину Петровну, при этом она опускала долу свои большие синие глаза и грустила. Ирина Петровна была, как говорится, томная женщина, вдова 36 лет, пару лет назад по благословению духовника покинувшая своего ужасного мужа. Воспитание единственной дочери Наталии полностью контролировалось о.Дионисием. И вот сейчас каким-то неведомым чутьём Ирина Петровна знала, что о.Дионисий отправился не на служение вечерни, а по иным вопросам и осталась за столом, дабы интересной беседой по возможности заменить отсутствующего о.Дионисия.

Разговор шёл о Святой Горе Афон, куда о.Игорь заехал, путешествуя по Греции этим летом. Он пробыл там три дня и многое видел. Теперь он рассказывал спонсорам, что на Святой Горе даже птичка гнездо не вьёт, и службы ежедневно длятся по 12 часов. Правда, ввиду кратковременности пребывания в этом святом месте, о.Игорь так ни на одной и не успел побывать, но говорил об этих службах очень уверенно. Но он многие монастыри посетил, путешествуя на монастырской машине. Он привёз дары от своей тёщи, в том числе хорошую писаную икону преподобного Силуана. И игумен был ему очень благодарен. Борис Миронович, заинтересовавшись, предложил следующим летом совершить общее паломничество на Афон, причём основную часть расходов брал на себя. Это очень понравилось о.Дионисию: хорошо проехаться по Греции, да и в русском монастыре побывать не мешает. Он же своим возрождением обязан владыке Никифору. У того было больное сердце, и очень крепко его прихватило на Афоне. Он думал уже, что умрёт, помолился великомученику и обещал помочь его обители, если прекратится этот страшный приступ. Приступ прекратился, и владыка много потом помогал монастырю и очень любил его.

«Хотя есть ещё один возможный источник слухов – диакон Александр», – вернулся к своим мыслям о.Дионисий, предоставив развиваться беседе по намеченному им руслу… При взгляде, который он невольно бросил на этого клирика о.Дионисий почувствовал сильное отвращение. Тяжела служба настоятеля, как много искушений! Большой, неуклюжий, с неопрятной бородой и длинными волосами, собранными сзади в нелепую косичку, он вызывал целую гамму отрицательных чувств высококультурного человека. И вот сейчас он, видимо, изрядно принял и тупо смотрел на стол, не принимая участия в общем разговоре. А если бы и принимал, то что бы он мог сказать умного? Избавиться от него было мечтой о.Дионисия. Вроде бы, что может быть проще, чем избавиться от диакона: не плати ему – он сам уйдёт по гнусному корыстолюбию. Пойдёт к епископу, станет ныть, да прослывёт стяжателем на всю оставшуюся жизнь. И, конечно уж, его наоборот зашлют на самый бедный приход. Он-то, дурак, этого не знает! Но, к сожалению, обладает неплохим голосом, хотя, в сущности, и ничего особенного, и довольно музыкален. Нот по невежеству своему не знает. Словом, одно недоразумение. Но самое страшное, что он, как о.Дионисию достоверно сообщили верные друзья, часто заходил к епархиальному секретарю всесильному… и по часу, а то и более, беседовал с ним. И совершенно неизвестно, о чём они говорили. Ясно, что он и «стучит»: о чём можно говорить с епархиальным секретарём: В знак особого презрения о.Дионисий, сославшись на больное горло, давал иногда дьякону читать патриаршие послания. Пусть уж лучше он читает сочинения ОВЦ-ешников, всё равно, не заметит всех глупостей и стилистических погрешностей. Язык сломаешь всё это читать, пусть этот тупица с гордостью и гремит на весь храм о борьбе с водородной бомбой или терроризмом… или, что там на очереди.

«Почему я отвлёкся? Ах, да-да, подрясник всему виной», – поморщился настоятель. Даже убедительные просьбы Ирины Петровны, казначея, регента и вообще, женщины изумительной во всех отношениях, скушать бутерброд с чёрной икрой, лично ею намазанный, не мог восстановить равновесия. Ирина Петровна, женщина, которая неведомым образом сочетала в себе и пышность, и изящество, форм была в храме человеком незаменимым. Упрашивала она уже минут пять – пришлось скушать, так требовала священническая этика. О.Дионисий мечтал написать книгу о священнической этике, надо же чтобы эти болтуны знали хоть что– то, но руки не доходили. Дела, всё дела. Милая улыбка, с которой Ирина Петровна сопровождала исчезавший во рту о.Дионисия бутерброд, почти что восстановила драгоценное внутреннее равновесие настоятеля, но тут мысль с короткого подрясника перескочила на другой неприятный предмет, точнее субъект, и о.Дионисий вспомнил иеромонаха Даниила. И лицо его изобразило страдание, как будто он съел нечто кислое, или его неожиданно схватила зубная боль. О.Дионисий прекрасно знал, что священник должен вести себя ровно, и лицо его не должно быть зеркалом эмоций, но не удержался. Воспоминание об о.Данииле было достаточным основанием для нарушения любых правил. О.Даниил подвизался в лавре в сане иеродиакона, когда о.Дионисий учился в академии. О.Дионисий не знал образовательного ценза о.Даниила, вероятно, тот не кончил даже семинарии, но для подобных людей образование не играло никакой роли, потому что горбатого могила исправит. О.Даниил, хоть и не был в буквальном смысле горбат, но был мал ростом, почти-то карликом, тщедушным человечком безо всякого голоса, каким-то вечно непричёсанным и немытым. По мнению о.Дионисия, его служение было оскорблением церковной службы. А уж о культуре и интеллигентности и говорить не стоило. Этот Даниил всегда ходил не в подряснике, нет, а в каком-то нелепом латаном-перелатаном, застираном балахоне. Ну, конечно же, несмотря на малый рост о.Даниила, подрясник всё равно был безобразно короток. Да разве можно такого человека рукополагать в священный сан? В священники должны идти лучшие: учёные, образованные, здоровые и, если не красивые, то, по крайней мере, не уроды. Священники должны быть физически крепкими и развитыми. По священнику будут судить о церкви. Вот в католической церкви подбору кадров уделяют большое внимание. Да такие маргиналы, как о.Даниил, католиков-то не признают, считают их еретиками. А как ему не назвать их так, ведь у них такой коротышка не получил бы ни священного сана, ни вообще какого-нибудь поста. Кроме штатного урода на паперти. О.Дионисий едва удержался, чтобы не рассмеяться своей шутке.

Зато в лавре, у себя в келье, повесил плакат против экуменизма. Естественно, кому нужен такой уродец, вот и гоняли его с места на место. Разве он священник? Только народ, наш тёмный глупый народ, отсталый бывший советский народ, который владыкам разрывает рясы, когда те пытаются добраться до своей машины, двигаясь после службы через переполненный храм, только этот народ может носиться за этим «старцем» и ему подобными и спрашивать каких-то советов и ожидать какой-то мудрости. А что он посоветовать-то может? Двух слов не скажет, чтобы не повториться. Вот владыка Никифор мог произнести проповедь, не повторяя дважды одного и того же слова. Что толку, что он, Данилка, был и на Старом, и на Новом Афоне, – всё равно нигде не задержался, потому что нигде не может задержаться, и ничего не создал, потому что ничего создать не может. А разрушить сколько угодно. Народ же, как видит оборванца, так сразу: «Святой!» Ну, и что: жил он в какой-то хибаре на Афоне. Старец! А сейчас в какой-то конуре на Кавказе! Что же ему за его убогость пятикомнатную квартиру в новом доме дать? Что пользы от этих хибар – ты организуй народ и образуй его. Тут настроение о. Дионисия немного исправилось. Конечно, ему было тяжеловато, но ведь чего-то он всё же достиг. Из ничего воздвиг снова разрушенный храм. Сейчас уже расписывают, и о.Дионисий явно представил будущие росписи своего храма: без претензии, простые для восприятия. Один из умников назвал их картинками из «Закона Божия» Слободского. Ну, и пускай: завистников и критиков много, а делателей мало. Живо представил себе, как красиво смотрится храм ясным холодным осеним утром, таким, как сегодня. Иногда ему удаётся отказаться от машины, посылаемый за ним заботами старосты или Ирины Петровны. Правда, это случается довольно редко. Какое чудесное зрелище представляет собой его храм утром, когда не горят вывески около метро: «Игорный дом», «Интим», «Седьмой континент…» Взгляд так и устремляется между двумя зданиями и останавливается на золотой главке его храма. Значит, не зря он жил, не впустую трудился и положил столько сил. Если удалось восстановить хоть один храм, то жизнь прожита не зря. А этот Даниил только всем туманит мозги своими сказками на апокалиптические темы. И даже мнение самого Святейшего ничего для него не значит. Нет, достаточно одного взгляда, чтобы понять, что человек из себя представляет. Что может сделать карлик в коротком подряснике и худой обуви? Только умножать суеверия. О.Дионисий несколько раз собирал своих священнослужителей и объяснял, что подрясник должен закрывать половину каблука, то есть не доставать до пола 2-3 сантиметра. Вроде бы все поняли. Надо этих балованных юнцов вот как держать! О.Дионисий заметил, что его настроение ещё заметно улучшилось.