Чтение онлайн

Вдруг вся стая разом вскинулась и замерла, повернув головы в мою сторону. Меня сковал холод, перехватило дыхание… Совсем рядом послышался легкий плеск воды. Оглянувшись, я увидел метрах в десяти от себя двух здоровенных нерп, будто упавших на лед с неба! Опираясь на подмятые ласты, они подались вперед и, вытягивая шеи, тревожно поводили усатыми мордочками и таращили на меня выпуклые глаза с холодным сумеречным отливом. И в этих широко раскрытых глазах, казалось, закоченел внезапный ужас. Мы пялились друг на друга, потом вместе с санями я рванул в сторону карабин, и выстрел прогремел раньше, чем в прорези паруса метнулась тень зверя. И тотчас, словно эхо, из торосов отозвался второй. Моя нерпа билась на льду и в судорогах подкатывалась к самой лунке. Я вскочил на ноги и бросился к ней, и вдруг за спиной полоснул в воздухе пронзительный окрик: — Назад! Наза-а-ад!

Запнувшись, я проскользнул вперед и вдруг почувствовал, как лед под ногами колыхнулся и, странно зашипев, стал крошиться и проседать. Отпрянув назад, я поскользнулся и боком упал на залитую кровью, шевелящуюся нерпу. Ноги вдруг провалились в какую-то пустоту, я почувствовал, как ожогом за голенища унтов скользнула вода. Прижавшись к нерпе, я видел, как вокруг меня обламывается лед и все шире проступает по кругу полоска воды. Я еле удерживался на ледяном островке, вцепившись в бока нерпы, а прямо под носом все больше ширилась полынья. Льдинки обламывались и крошились в водовороте. Качнувшись, моя льдина неожиданно накренилась, и тут же перед собой я увидел искаженное криком лицо Николая. Но слова его не доходили до моего сознания. Он стоял на коленях и протягивал мне шест, на котором перед моими глазами покачивался ржавый крюк багра. Оторвавшись от туши, я обеими руками вцепился в багор и, рывком оттолкнувшись от льдины, прыгнул прямо на грудь Николаю. Он подхватил меня и поволок прочь от крошащегося льда.

В глазах у меня просветлело, когда я полностью осознал, что сижу на твердом льду, привалившись к саням. Николай, сгорбившись, стоял рядом. В черной полынье, метрах в десяти от нас, на льдине покачивалась моя злополучная нерпа. Пришла в голову мысль: хорош бы я был, если б окунулся полностью в ватном комбинезоне и тяжеленных унтах, тем более что плаваю я не сноровистее топора. Не подоспей сейчас Николай…

— Ты зачем к лунке ходил? — услышал я голос Николая. — Багром, понимаешь, багром всегда брать нужно! — Он говорил, запинаясь, мешая русские и бурятские слова. — Багор есть? Так зачем бежать к лунке?!

Николай пытался раскурить прыгающую в зубах трубку, но спички в дрожащих пальцах ломались и гасли.

— Ну ушла бы! — продолжал он. — Что, другой бы мы не добыли?

Багром мы достали нерп, мою и ту, что Николай убил выстрелой из торосов. Он действительно подобрался к стае раньше меня и следил за мной из укрытия. Нерп мы приторочили к саням. Усатые, оскаленные пасти зверей словно замерли в безмолвном крике. Молча мы двинулись в обратный путь.

Обмелись тенями и словно осели в свете закатного солнца заснеженные вершины гольцов. Солнце тускнело и быстро опускалось за горный хребет. Ледовая равнина почернела и задышала пронзительным холодом. Николай, согнувшись, волок сани за веревку, я упирался сзади шестом. Быстро стерлись очертания берегов, исчезли в темноте вершины гор. Мы шли ходко, без перекуров; Николай изредка обернется, оглядит сани и еще плотнее наляжет на веревку.

Когда, взмокшие, мы наконец втащились в залив, светлый серп месяца уже висел над Хамар-Дабанским хребтом. Пулями вылетев из распахнутых дверей, собаки с остервенелым лаем набросились на окровавленные туши, словно решив выместить на них злобу своего заключения. Николай разогнал псов, наградив каждого пинком. Пока я растапливал печь, чистил мороженую рыбу, он у крыльца при свете керосиновой лампы разделывал нерп: до утра ждать нельзя, туши закоченеют. Резким движением он провел лезвием ножа от хвоста к пасти и разом развалил надвое жировой тулуп толщиной не меньше ладони. Собаки, усевшись поодаль, напряженно облизывались, но не смели подойти ближе. Николай бросил им потроха. Все мясо он сложил в кладовку, а несколько здоровенных кусков, едва ополоснув их от крови, сунул в ведро и поставил на печь, где уже парил и бренчал крышкой чайник.

(В прибайкальских деревнях мне приходилось видеть выделанные из шкурок нерпы шапки, унтики, ковры и рукавицы, отделанные цветными узорами с приятным подбором цветов. Особенно красива обработанная серебристая шкурка молодой нерпы. У старых зверей она приобретает коричневатый оттенок, он менее красив, да и шкурка труднее обрабатывается. Мясо нерпы, в особенности ласты, считается здесь деликатесом, жир очень питателен и по своей калорийности мало уступает свиному. Раньше мне приходилось слышать, что мясо нерпы (всякой) сильно отдает рыбой, но, сколько я ни принюхивался, мясо не пахло рыбой. Впоследствии Николай сказал, что только мясо старой нерпы имеет специфический запах, похожий на рыбий. К сожалению, в районных столовых даже во время сезона охоты вам вряд ли удастся отведать нерпятины, но, если приведется побывать на Байкале весной, заезжайте в какой-нибудь улус даже недалеко от районного центра, и охотники никогда не откажут гостю в добром куске нерпятины.)

Разморчивое тепло растекалось по зимовью. Гребешок копоти дрожал на фитильке лампы, и пугливые тени метались по стенам зимовья. В печи звонко пощелкивали смолистые поленья. Я уже обсох, согрелся, и только на душе было скверно и пасмурно. Ну что он молчит?! Лучше бы сразу отругал меня, и делу конец! Но Николай, насупившись, ходил боком по зимовью и, занимаясь своими делами, громко сопел трубкой. Хоть бы слово сказал! Все так же молчком он разобрал и вычистил карабин, потом, потоптавшись у печи, подсел к столу, где я уже приготовил ужин. Красная ковбойка плотно обтягивала его плечи, и жилистые, с набухшими венами руки тяжело лежали на скобленых досках стола. Разрезая хлеб, я украдкой покосился на него и вдруг попал взглядом прямо в прищуренные глаза. Николай фыркнул и, откинувшись к стенке, захохотал.

— Ну что скис? — отдышавшись, выговорил он. — Хватил небось страху-то? Ну, кончай хмуриться, на льду всяко-разно бывает. Байкал новичка учит… — Он помолчал. — Промысел добрый — песни петь надо, мясо есть надо, чтобы охотнику сила была, а слабый человек — какой он охотник?

От его шутливого настроения мне даже дышать легче стало. Теплее и уютнее стало в зимовье, и казалось, что в обшарпанной печи еще звонче защелкали смолистые поленья. Николай взял кусочек рыбы и бросил его в огонь. Я не совсем уверенно повторил его жест. Николай одобрительно улыбнулся.

— Это наш старый обычай, — тихо сказал он, — так наши старики благодарили Байкал за удачу, чтобы и потом охотнику добрый промысел в море был…

Выворачивая коряжины и одряхлевшие деревья, вымывая кустарники и ошалело кувыркаясь через пороги, со склонов гор, распадков и ущелий Приморского хребта несутся к Байкалу потоки весенних ручейков и речушек. Большие реки зачернели, вздулись, вышли из берегов и, сметая на своем пути лесные заломы, мосты и плотины, рвутся к морю. И порой кажется, что земля вокруг гудит и подрагивает от их стремительного бега.

А над Байкалом день и ночь не смолкает гулкий шорох и треск. Это южные ветры, сменяя друг друга, тянут к северу густое крошево льда. Разбухшие ноздреватые льдины, теснясь, встают на дыбы и разламываются. На ходу они крошатся, притираясь к прибрежным камням, выползают на галечные отмели и, замерев, обессиленные, стаивают под окрепшими лучами весеннего солнца. Ночью «бережник» порывисто дует со склонов гор и отбивает ледяное крошево в открытое море, вдоль берега чернеет полоска чистой воды. Но к утру ветер моря снова заколачивает льдом все бухточки и заливы.

В складках гор еще лежат пласты почерневшего снега, южные склоны уже подернулись шелковистой травой. Отяжеленная соками, недвижно стоит береговая тайга, и кажется, что набрякшие деревья только и ждут невидимого прикосновения весны, чтобы вспыхнуть россыпью клейкой зелени. Сырые заросли вдоль и поперек перехлестываются звонким разноголосым птичьим гомоном. На пригретых полянах хозяйничают скворцы, громко скандалят вороны, и колко рассыпается по тайге дробь дятла. На чистой воде прибрежных озерков сбиваются перелетные стаи уток, гусей, турпанов. Одни начинают расселяться по неприметным заберегам, другие, отдохнув, продолжают свой путь на север. А сегодня утром мы увидели над вершинами гор первый журавлиный косяк. Стая проходила над горами медленно, на большой высоте, но порой нам казалось, что над землей слышатся тихие голоса перекликающихся птиц.