Чтение онлайн

— Эва, беда, — всплеснул он руками, — дров мало, чай еще варить будем. Нет, нет! — остановил он меня. — Ты сиди, совсем отдыхай, табак кури, я сам дрова принесу, чай быстро будет, сиди отдыхай…

Говорил он протяжно, с приятным певучим акцентом, как говорят почти все эвенки в этом краю.

Когда за кустарником стих шум шагов, я осмотрел стоянку. У костра холщовый мешок с кожаными лямками, короткий эвенкийский нож с деревянной ручкой, одностволка шестнадцатого калибра; в стороне, на ветвях кустарника, лежала пальма. Никогда прежде мне не доводилось держать в руках это древнее и страшное в бою оружие эвенков, но слышать о чем приходилось. Широкий кованый нож в локоть длиной, заточенный с одной стороны и при помощи рыбьего клея, бересты и оленьих жил насаженный на полутораметровое древко, слегка обожженное на огне. На охоте, раздразнив наступающего на дыбах медведя, охотник выпадом насаживал его на пальму, стараясь рывком опрокинуть зверя, и потом добивал его ножом. Многие эвенки и сейчас не расстаются с пальмой в тайге, она вполне заменяет им топор и порой даже намного удобнее. Сидя верхом на олене, погонщик на ходу расчищает в чащобе путь на ширину оленьих рогов; пальмой можно валить деревья, разделывать туши зверей.

К костру незаметно подошел Салех и улыбнулся, увидев в руках у меня пальму. Подбросив в огонь сучьев, он достал из мешка плитку черного чая и бросил кусочек в клокочущую воду. Потом снял котелок и укрыл его телогрейкой, плотно укутав с боков.

— Хороший чай будет, — приговаривал Салех, — без чая в тайге совсем плохо, без чая и разговора нет. Верно я говорю? Ты куда ходил, промышлял? Чего-нибудь добыл?

Он не дожидался ответа на свои вопросы, выкладывал их все сразу, чтобы потом слушать молча, и мне показалось, что вопросы его скорее просто приглашали к разговору, были формой знакомства.

Мы пили чай такой густоты, что с каждым глотком у меня темнело в глазах и сильнее билось сердце, я задыхался, но не пить чай не мог. Салех заботливо подливал мне в кружку, подсовывал поближе мешочек с сахаром и лепешками. Сам пил медленно, маленькими глотками, и все время дымил коротенькой, кривой трубкой. Когда, прогорев, она начинала сопеть, он снова набивал ее табаком. Порой мне казалось, что он внимательно изучает меня, мою одежду, мои вещи, мои руки — словом все, по чему, не спрашивая, можно многое узнать о человеке. Но делал он это так открыто и просто, что у меня не возникало обиды или неприязни, как бывает, когда ты чувствуешь, что тебя исподтишка рассматривают.

Неторопливо вязался наш разговор. Теребя редкую седую бородку, Салех рассказывал, что в прошлом году кедровых орехов в этих местах совсем мало было и не было белки, на юг откочевала она, а нет белки — не будет и соболя. Если орешков нет, совсем худо зверю. Медведь жиру не напасет, в берлогу долго не ляжет, злой ходить будет и тогда может и на человека нападать.

— Я раньше много промышлял, ух как много, — смеялся Салех, — как на ноги поднялся, так и пошел за отцом в тайгу, всякого зверя промышлял. Уходишь, бывало, в октябре, как первый снег еще плотно не ляжет, а возвращаешься домой не раньше февраля. А теперь какой я охотник, ноги шибко худые, ломит их к дождю… А здесь недалеко, — он показал черенком трубки в сторону от реки, — родник есть, старый родник, вода хорошая. Очень помогает, когда пьешь, и если посидишь ногами в воде, хорошо помогает. Раньше много людей сюда приходило… Я из дома ушел посмотреть, где зверь ходит, какой промысел будет в этом году, и вот хочу к воде пойти, с собой взять в дорогу. Пойдем вместе, неподалеку здесь?

Салех замолчал. В тишине слышался легкий плеск воды о бревна плота и потрескивание угольков.

— А ты, однако, зачем один по тайге ходишь? — осторожно спросил он, тронув меня за плечо. — Одному худо в тайге, совсем пропасть можно, один зверь ходит…

Я молча ворошил костер. Что я отвечу ему? Что шел по тайге в надежде открыть для себя неизвестное, шел, ожидая случайных встреч, хотел видеть, слышать, сам все пережить и потом попробовать рассказать об этом? О неприметных на карте таежных речушках, о звериных тропах, о рассветах, которые встречаешь раньше солнца, о людях, что сидят с тобой у костра, о звоне озерной воды на рассвете, о криках ночных птиц… Но теперь мне не верится, что все это, все виденное и слышанное, я смогу передать так, чтобы в обычных словах, написанных на бумаге, можно было услышать шепот ветра в листве, крик журавлиных стай над грядами заснеженных гольцов, треск костра, вкрадчивую поступь зверя, дыхание моря и буйство штормовых волн. Я чувствую себя чужим здесь. Я запутался и не пойму, что сейчас со мной происходит. Я не верю, что мне удастся рассказать об этом так, чтобы я и сам все это снова увидел, услышал и пережил. И я не знаю, как и когда я потерял эту веру, когда я забыл, зачем я здесь. Мне открылся мир, для которого я все же остался чужим…

Или рассказать об этих последних днях, о нелепых, необъяснимых приступах слепого страха и отчаяния?

Нет, я не знаю, что ответить тебе, Салех. Случайная и такая неожиданная встреча принесла мне радость освобождения от одиночества, и все же тревога, какая-то глухая, потаенная, не оставляет меня…

Путаясь и сбиваясь, я рассказывал, как вышел в путь зимой и шел от Слюдянки на север. Промышлял с охотниками, работал с геологами и рыбаками. Встречался в тайге с разными людьми, но чаще всего шел один. Хотелось подольше остаться наедине с собой, чтобы узнать себя, узнать свое отношение к окружающему миру… Что из этого вышло? Не знаю…

Салех спокойно слушал мой сбивчивый рассказ и, кивая головой, улыбался. Порой мне казалось, что он все понимает, все, даже то, что я не сказал, а только думаю и таю про себя.

— Однако одному худо в тайге, — тихо перебил меня Салех, — один и пропасть можешь, а зачем? С охотником пойдешь — и дерево много скажет, и всякую траву знать будешь, какой зверь куда ходит, как в горах пройти тропой. А что один?.. — Мне становилось не по себе от его слов. Он словно проникал в мои мысли и отвечал на то, что я утаил от него.

— Вот я эту реку знаю, другую знаю, знаю, куда текут они, — спокойно продолжал Салех, — я и без тропы куда хочешь уйду и всегда дорогу домой найду. Здесь мой дом…

…Солнце уже перевалило за полдень, когда Салех разбудил меня.

— Днем спать не надо, — улыбаясь всеми морщинами лица, проговорил он, — тяжело вечером будет. Вставай, пойдем воду пить. Хорошая вода, далеко ходить не будем, быстро обернемся…

Еле заметная тропка терялась в игольчатой осыпи замшелого ельника, топла в болотцах, а порой и вовсе исчезала, но скоро мы снова находили ее. Салех шел впереди, часто пропадая за деревьями и неслышно ступая мягкими ичигами, перехваченными сыромятными ремешками по голенищу. Только покачивающиеся ветки выдавали его путь. Часа через полтора мы вышли к небольшому холму, обросшему по склонам густыми гроздьями стланика. У подножия, в развалах камней, ручейками плескался источник. Он наполнял каменную чашу, прозрачную до самого дна. Кустарник тесно обступал эту чашу, и многочисленные ручейки, вырываясь из щелей, петляли между корнями. На суковатых ветвях трепетали выгоревшие на солнце красные и белые ленточки. На земле грудились бутылки из-под водки и спирта. На гладкой поверхности камня пригоршня монет.

Салех зачерпнул свою кружку и протянул ее мне. Кристальной прозрачности вода отдавала резким запахом серы. С первым же глотком у меня от холода скрутило челюсти. А Салех спокойно выпил полную кружку, удобно разместился на камне и принялся раскуривать трубку. Его ружье лежало в стороне, и мне не приходило в голову задуматься, заряжено оно или нет. Присев рядом с Салехом, я положил свое ружье на колени.

Мы молча курили, и облачка прозрачного синеватого дыма путались в ветвях кустарника. Салех щурился, поглядывая на подернутое дымкой осеннее солнце. Обвитое морщинами лицо выглядело спокойным и немного усталым. Он выпил еще кружку, потом достал из кармана монетку и положил ее к остальным на камень. Я хотел было последовать его примеру, но вспомнил, что у меня таких денег нет. Сделав вид, что я ничего не заметил, я отвернулся в сторону и тотчас почувствовал на плече его легкую руку.

— Это наш давний обычай, — тихо сказал Салех, — очень давний. Сюда раньше много народу ходило, и каждый оставлял что мог: кто монетку, кто ленточку повяжет… Если хочешь, спичку оставь, и то ладно будет…

Я положил на камень две спички, но легче мне от этого не стало. А Салех, словно не замечая моего состояния, улыбался и дымил трубкой, поглядывая поверх склона холма.

Внезапно близ нас послышался резкий шорох, вкрадчивый шорох движения тела; мне показалось, что совсем недавно я уже слышал эти звуки. Все ближе слышалось сиплое, глухое дыхание. К источнику кто-то шел! Салех сидел, вобрав голову в плечи, и морщины его лица словно окаменели. Я приподнял ружье.

Разломив черноту кустарника, прямо против нас на камни источника вывалилась медвежья туша! Зверь остановился, потянувшись к воде, но вдруг резко отдернул морду и увидел нас. Прижав уши, он оскалил забитую желтой пеной пасть и глухо захрипел. В порывистом дыхании опадали худые бока, шерсть по всему телу сбилась клочьями, белые гнойные отеки окружали щели почти совсем прикрытых глаз. Не переставая рычать, он топтался на месте, оставляя на камнях следы когтей. Он то подавался вперед, то пятился, словно силясь встать на дыбы, но тело тяжело припадало к земле и задние лапы словно подламывались. Я слышал запах его дыхания, видел редкие желтые зубы. Еще мгновение, и эта туша поднимется и рухнет на нас всей своей тяжестью! Я поднял ружье и вдруг прямо перед собой на черной глади стволов увидел морщинистую ладонь Салеха.