Чтение онлайн

Такой оборот дела, конечно, не понравился представителям карающих органов, ну и начался торг. Пантелей отдает все пленки и фотографии, а ему в замен, свободу. Аппарат тут же уничтожили, самогонку по грядкам разлили, акт о задержании и привлечении порвали на мелкие кусочки, а Пантелей отдал свой компромат. На том истории бы и закончиться. Но вышел президентский указ, в котором отныне запрещалось карать частных производителей зеленого змия. И Пантелей заказал на местном насосном заводе новый агрегат для производства этой самой…

А тех двоих из рядов доблестной милиции все-таки уволили. Говорят, за аморалку…

1997 г.

Бригадир овощеводов совхоза «Заря» Евдокимыч вынул из родника последнюю бутылку водки. Лихо сбил пробку, разлил по стаканам и, отмахнувшись от кровожадных комаров, в который раз произнес свой неизменный тост:

— Эх, пей не робей, а как выпьешь не жалей!

Мы чокнулись, выпили, захрустели малосольными огурчиками, с грустью поглядывая на пустую бутылку, которая заняла место рядом со своими тремя сестрицами-близняшками. Вечер был бесподобный, разговор задушевный и душа, естественно, требовала продолжения праздника.

— Может быть, ради дорогого гостя заглянем в карманы, да ещё на одну наберем? — оглядел членов своей бригады Евдокимыч.

Все, как по команде, стали шарить по карманам. И в кепку бригадира полетела железная мелочевка. Я тоже похлопал по карманам, показывая, что кроме обратного билета на поезд, в них ничего не было.

— Восемнадцать рубликов, — поджал губы Евдокимыч и почему-то добавил, — Ровно столько, сколько я получаю за два рабочих дня. А водка в нашем коммерческом магазинчике стоит двадцать пять.

— А может быть она тебе в долг даст, Евдокимыч? — безнадежным голосом спросил совсем ещё молодой овощевод Коля.

Бригадир в ответ лишь махнул рукой, мол, как же даст! Догонит и ещё раз даст! Наступило тягостное молчание. Но все трое членов бригады то и дело умоляюще бросали взгляды в сторону тракториста Михалыча — мужика лет сорока пяти, который за все время нашего застолья тихо сидел около костра, подбрасывал палки в огонь и лишь иногда подавал короткие реплики. Наконец, Евдокимыч не выдержал:

— Михалыч, может выручишь, по-шустрому слетаешь к Кабанихе в Микулино? Пока совсем не стемнело.

За время своей командировки я успел объездить весь район и знал, что от «Зари» до Микулино не меньше восьми верст. Тоскливо поглядел на «Беларусь» с тележкой, в которой на реку нас доставил Михалыч и в уме прикинул: если Михалыч и согласится «слетать» в Микулино, то вернется обратно не раньше чем через полтора часа.

— Сами знаете, что пьяный за рулем преступник.

— Да ладно тебе, Михалыч. На прошлой неделе корову-то свою летал искать. А сейчас общественный интерес соблюсти не хочешь. Слетай, не выкобенивайся. На восемнадцать рублей Кабаниха тебе пару бутылочек самогона продаст. А это, считай — три сорокаградусной водки будет.

Михалыч, видимо, согласившись, отчаянно махнул рукой, поднялся и кивнул в сторону молодого Кольки.

— Пошли пропеллер крутанешь.

Они быстрыми шагами удалялись в сторону огородов.

— Какой пропеллер? — с удивлением спросил я у Евдокимыча, когда они, обойдя «Беларусь» с тележкой, совсем уже скрылись из виду, — Разве они не на тракторе?

— На самолете! Ты что не знал? Разве тебе не говорили?

Я с подозрением посмотрел на бригадира: во заливает! А тот без зазрения совести врал дальше.

— Михалыч у нас голова! Конструктор! Из деревяшек аэроплан построил, приладил к нему лодочный мотор и летает себе на здоровье.

— Евдокимыч, может быть ты выпил лишнего?

Я хотел сказать ещё что-то о нелепости его пьяных фантазий, но за спиной вдруг затарахтел какой-то агрегат, так напоминающий работу отбойного молотка, и через несколько секунд в десяти метрах над нашими головами в сторону Микулино пролетела четырехкрылая этажерка.

— Во! Гляди, Фома неверующая, — устремил в сторону летательного аппарата указательный палец Евдокимыч.

Я был ошарашен. А Евдокимыч, убедившись, что мне и в самом деле ничего не известно об их деревенской достопримечательности, принялся с жаром рассказывать о самолете, словно боясь, что его кто-то опередит.

— Для взлета хватает ста метров, для посадки — вдвое меньше. А приземляться аэроплан может практически везде. На дороге, на поляне, даже на огороде.

— Не пикировал? — поинтересовался я.

— Ни разу. Три года летает и ни одной аварии. Правда, несколько раз в полете у него бензин заканчивался. Тогда он планировал к ближайшей бензоколонке и подруливал на своем агрегате прямо к окошку кассирши. А бывала садился на шоссе и там стрелял у водителей топливо. Аппарат-то на семьдесят шестом работает.

— А милиция? — поинтересовался я.

— А че ему милиция? Он же не в Копенгаген и не в Москву рейсы совершает. Летает потихоньку в своем районе.

В смеркающемся небе вновь раздался стук отбойного молотка. Летательный аппарат сделал вираж и приземлился в ста метрах от нашего костра. Через пять минут подошел и сам Михалыч, распахнул куртку и стал выкладывать на траву бутылки. Четыре штуки. Одна к одной. И все вмиг забыли о самолете.

— И как же тебе четыре штуки удалось заполучить? — несказанно обрадовался бригадир. — Денег было на две!

— Я ей мешок сахара закинул. Кабаниха давно просила. В их-то сельмаг по такой раскисшей дороге ни одна машина проехать не может…

… Евдокимыч лихо сбил пробку, разлил по стаканам и, отмахнувшись от кровожадных комаров, опять произнес свой неизменный тост:

— Эх, пей не робей, а как выпьешь не жалей!

К четырем пустым бутылкам прибавилась ещё одна, уже пятая сестра…

1997 г.

В одном городке Магаданской области совсем холодно стало. Одну за другой стали закрывать котельные по одной простой и довольно-таки банальной причине: мазута не хватало. А раз топливо поступало с перебоями и котельные не всегда пускали дым из труб, значит и зарплату истопникам выплачивали нерегулярно. В один месяц дадут, а потом на целый квартал, как говорится, выходной объявляется. Нет работы — нет и денег. Черт бы его побрал этот мазут: городок-то находился в южных широтах, и население научилось разогреваться водочкой. Тронешь батарею в доме — холодная, пропустишь стаканчик — и вмиг согрелся. Поэтому, когда трубы дымили, население вело трезвый образ жизни, а когда паров не испускали, все ударялись в беспробудную пьянку. Но речь не о холоде, а о том, что, став по сути дела нищими, все истопники и котельщики, стали увольняться. Даже когда от случая к случаю появлялся мазут, топить печи уже было некому и население скупало в коммерческих палатках водочные запасы.