Базалетский бой
Шрифт:
Горы вьюков, пирамиды кип, ряды тюков то распадаются, то вновь громоздятся вдоль площади базара. Верблюды опускаются на колени, ревут. Вереницы носильщиков под монотонный напев тянутся к кораблям пустынь и степей.
Смотритель базара, подсчитывающий сбор, и шум падающих с весов тюков предвещают зенит не только солнца, но и дневной торговли. Лучи ослепляют, у водоемов сутолока, щелкают бичи. То тут, то там слышится яростное «Хабарда»! Нещадно бранясь: «У, па-дер сек!», проклиная солнце, осатаневшие караванбаши гонят передовых верблюдов, тесня носильщиков, чернолицых и краснобородых, с трудом удерживающих груз на плечах.
Покачиваются в корзинах коконы, в тюках – гилянский шелк, в вьюках – ковры Керманшаха и Хорасана. В особых сосудах – благовония, в плотных мешочках – пряности. Барахтается в пыли солнце. Кипит Решт. Проходит обычный полдень. «Ай балам! Ба-ла-амм!»
Караваны спешат на север, юг, запад, восток. В Московию и Индию, Хорезм и Синд, в Афганистан и Сирию, в Талышинское ханство и Ширван, в государство великих моголов, к берегам океана, морей и заливов.
Звенят монеты Азии и Европы, щелкают четки. Расчетливые слова торговли перемежаются с молитвенными призывами к намазу. Отречение от суеты – как отлив на море, страсть к наживе – как прилив. Звенят бубенцы и колокольчики, ведя счет верблюжьим шагам, спешат караваны продолжить путешествие, новые облака пыли вздымаются над Рештом, хлопают бичами черводары, надрываются караванбаши: «Ай балам! Ба-ла-амм!»
И внезапно – крики, вопли, ругань: поймали вора. «Ферраши! Ферраши!» Мелькает ханжал, отсекая ухо.
Одичалые псы кидаются к кровавой луже. Все привычно, как небо.
Спертый, горячий воздух, густой от пыли, наполняет улицы. Запах отбросов смешивается с терпким ароматом садов, притаившихся за глинобитными, каменными и изразцовыми стенами. От приморских болот тянет гниющими водорослями. Нестерпимо душно. И вот-вот оборвется дыхание.
Но так было каждый день, каждый год! Так было всегда! Торговая жизнь спешит к весам удачи. И время настойчиво движется в будущее, как караван. Три часа отделяют день от зенита. Обычные будни лихорадят Решт. Призывают муэззины, поет бродячий певец:
Караван уходит в голубые степи.Ай балам! Ба-ла-амм! В знойные пустыни…Твои кудри, Лейла, заплелись, как цепи, –Ты осталась в Реште, песня в сердце стынет, –Не Меджнуна цепи, а меня обвили!Тысячу красавиц встречу я отныне…Я ушел от пыли, и пришел я к пыли,Потерял я песню, как слезу в пустыне.Фанатичный мулла наступает на тень, распростертую на желтой земле. Из люля-кебабной доносится запах бараньего сала; туда устремляются усталые погонщики.
Поет бродячий певец, протягивая медную чашу и взывая:
– Подаяние! О имам Реза!
Купец, сидя на коврике возле полутемной лавки, куда-то устремляет взгляд и привычно перебирает четки. Перед ним на желтой земле тень певца с протянутой чашей. Две монетки со звоном падают в «приют надежд».
Спешат караваны. Тени становятся короче. Завеса пыли плотнее.
Певец поет:
Тысяча красавиц ароматней дыни,Но одна дороже: Лейла – песня розы!Потерял в пустыне и нашел в пустынеПесню, что рождает в мире только слезы.Ай балам! Ба-ла-амм! Чашу, от недуга,Я вином наполню! Жертвой был гордыни,А теперь я нищий и брожу вдоль круга, –Что нашел в пустыне, потерял в пустыне!Караван уходит, солнцем опаленный,Пыль летит над жизнью тучами густыми…Ухожу влюбленный и приду влюбленный, –Потерял в пустыне и нашел в пустыне.– Подаяние! О врата нужд!
В прохладной каве-хан краснобородый караванбаши, из года в год пересекающий море песков, возлежит на широкой тахте, посасывая чубук кальяна. Певец терпеливо ждет, пока расплывутся светло-синие струи дыма. Рука доброжелателя опускает в чашу медную монетку.
Ты луне подобна! Тень тебя покинетПусть с моей лишь песней, как слеза лучистой!Я искал в пустыне и нашел в пустынеТвои кудри, Лейла, амбры самой чистой!Я покинул сытых, я покинул черствых,Ты сказала «Милый Лейлу не покинет!»И теперь я песней оживляю мертвыхМглу терял в пустыне, свет нашел в пустыне– Подаяние! О поручитель за газель!
Бронзоволицый гебр в высоком, черном колпаке, размышляя об учении Заратуштры, продал на замусоренном перекрестке продолговатую дыню. Выручку он небрежно бросает в медную чашу.
– Да не подвергнет тебя аллах неожиданной стреле!
Только на одно мгновение задержался шемахинец, красуясь на коне, он сдвигает на затылок шапку из черной бараньей шкуры и устремляет сладострастный взор на персиянку, сверкающую глазами за полупрозрачной кисеей. Двадцать четыре косы спадают у нее по плечам, опасные, как змеи. Как виденье, исчезает она в гуще померанцевых деревьев, укрывающих Решт.
Запел певец громче и восторженнее:
Без воды сосуд мой, и в глазах слезы нет,Тень твоя воздушна, только сердце ранит!Потерял в пустыне и нашел в пустынеСладостный оазис онемевший странник.Твои кудри, Лейла, заплелись, как цепи!Двух теней нет в Реште есть одна отныне…Караван уходит в голубые степи,Ай балам! Ба-ла-амм! В знойные пустыни!И пошел певец по знойной улице, громко взывая:
– Подаяние! О Лейла, подаяние!..
Красная обожженная черепица кровель высится над садами, отделенными от улиц. Лучи солнца, теряясь в листве, скупо освещают арыки. Здесь жизнь медлительна, как вода в арыках, там – скоротечна, как дым кальяна.
Где-то далеко и совсем близко муэдзин решительно напоминает о дани аллаху, единому и всепрощающему. Все – как было вчера и как будет завтра…
Но вдруг, словно самум, налетел неистовый бой барабана, пронзительно завыли свистульки, озадаченно залаяли собаки, вопрошающе заревели верблюды, завизжали откуда-то вынырнувшие мальчишки! До хрипоты что-то выкрикивал мечущийся ферраш-баши, но его не слушали: сталкиваясь и разбегаясь, наскакивая на вьюки и животных, кружились, не зная зачем, взывали, не зная к кому: «Аллах! Где? Кто?»
Через Решт мчался всадник из «тысячи бессмертных», личной охраны шаха Аббаса. Такая встреча была минбаши привычна и желательна. Откинув кольчужную сетку, защищавшую шею и лицо, вскинув копье с позолоченным наконечником, всадник грозно сверкал глазами, уподобляясь воину божьему из одиннадцатого стиха шестьдесят первой суры корана «Порядок битвы», принявшему земной вид. За ним скакал отряд «шах севани» – «любящие шаха», оруженосцы и телохранители. Надзирая за безопасностью дорог и спокойствием империи, они не скупились на удары, наносимые ими по обе стороны тесных площадей и уличек.
Шахский глашатай, подпрыгивающий на берберийском скакуне, неотступно следовал за передовым всадником, свирепым минбаши, который продолжал потрясать копьем с позолоченным наконечником, как бы стремясь дополнить наглядной силой вескую силу слов глашатая.
– Во имя аллаха высочайшего! – вещал глашатай, подняв указательный, заключенный в золото перст к словно притаившемуся небу. – Во имя всеблагого и милосердного! Да воздается благодарение творцу двух миров! Да будет благословение божие над Мохамметом и его потомками! Пусть души жителей Решта образуют одну душу! Пусть слух жителей Решта вызовет зависть тигров и пантер! Знайте, правоверные, и будьте преисполнены счастьем! Торжествуйте в честь наивысшего торжества! В Гилян, да хранит его аллах, в Решт, да заботится о нем пророк, держит свой высокий путь и путей шах-ин-шах! «Солнце Ирана»! «Лев львов»! Великий шах Аббас!!!