Бажоный
Шрифт:
Вовсю наяривал гармонист Петраш. Но вот двухрядка всхрапнула в последний раз и смолкла.
— Ну, Ефремович, и тряхнул ты стариной! Даже я упарился.
Ефросинья Сергеевна заботливо вытерла пот с лица гармонисту своим свежим носовым платком, и они с Жанной Айвазовной, тесно прижавшись с двух сторон к приглянувшемуся им мужику, запели частушки:
Говорила баба деду: «Купи, милый мой, „Победу“. Не купишь, милый мой, „Победу“, Убегу к другому деду…». Пять уж лет коровы нет, А маслом отрыгается. Во дворе один петух С курами лягается.Не отстала от них и хозяйка Маланья:
Поиграй повеселее, Кудреватая башка. Девяносто песен знаю Да в подполье два мешка.Выходивший проветриться на крыльце Егор Ефремович вернулся в избу и, наполнив рюмочки женщинам, налил также по полстакана водки себе и гармонисту.
— Да что вы, Егор Ефремович, ведь мы все пьяны будем, — попыталась удержать его Ефросинья Сергеевна.
— А пьян да умен — так треугодье в нем, — с гордостью заявила хозяйка, ставя на стол чугунок с горячей рассыпчатой картошкой и тушеную утку. Ешьте, гости дорогие, ешьте!
— Под такую закусь да с такими кралями можно и ведро опрокинуть не охмелев. Разве ж от счастья… Петращ одновременно с двух сторон прижал к себе огромными ручищами Ефросинью Сергеевну и Жанну Айвазовну.
И те, довольнешенькие от такого проявления внимания, аж взвизгнули.
— Давай, Егорушка, скажи что-нибудь, — обратилась к мужу Маланья.
— И скажу, — встал за столом хозяин. — Вот жила моя соседка Матрена Панкратьевна. Тихо жила. Без мужика троих детей подняла. Скромница, всю жизнь, не жался себя, трудилась на скотном. С каким трудом дом построила. И тут лопнули у ней все надежды. Смерть дочерей сразила её. От этого и сама рано ушла в могилу.
Старик прослезился и сел. Помрачнел и Петраш. Он достал из пачки папиросу, но не закурил, а скомкал ее в горсти.
— Когда люди погибают на войне, тяжело, конечно, но тут дело ясное. А вот почему такое происходит в мирное время, непонятно. Пять лет — и нет дружной крестьянской семьи…
В это время Петраш увидел в окно, что по деревне гуськом идут школьники, и первым вышагивает его сын.
— Ах, Филька, шалопай! — заорал он. — Опять с уроков удрал, хулиганье! Ну, я ему задам перцу, — и, забыв, где находится, стал отстегивать брючный ремень.
— Вы это что? Какой еще Филька?
— И как можно пьяному на улицу с ремнем? — завозмущались женщины.
— Да это сын его. Из школы удрал… — успокоила гостей Маланья. И прикрикнула на мужика: «Ты сиди, Петраш, не проказничай. Я тебя знаю: рюмку выпьешь, а кулаки уж сжимаются. Но у нас драться не с кем. И ты нам кумпанию не порть»…
Хоть и непохоже это на Петраша, но он вдруг присмирел. В это время, случайно или нет, уже слегка захмелевшая Ефросинья Сергеевна принялась поправлять лифчик, демонстрируя свои прелести. А с другой стороны Жанна Айвазовна бросала на мужика жгучие и томные взгляды.
— А ну его к лешему, пусть жена учит, не все мне одному воспитанием заниматься. Да и не один мой от рук отбивается. Их вон цельный взвод удрал, — оправдывался перед женщинами Петраш.
А Егор Ефремович ударился в рассуждения:
— Не те ноне времена, чтоб мальцов забижать. Что толку, если раньше нас за все драли. Много лет прошло, а вот помню, сидим мы зимой голодные на печи. А отец с нами разговаривает:
«Терпите, робята, скоро весна придет. Как очистится река ото льда — заживем. Я вас, всю ораву, по берегу расставлю и по уде каждому дам. Наловим рыбы — наедимся досыта. А остальное продадим. И на деньги купим маленького барашка кучерявого. Он лето на травке погуляет, а к зиме, когда он станет крупным и жирным, мы его забьем. Мясо съедим, из шкуры тулуп сошьем — всем по очереди носить, а из шерсти Ваньке валенки скатаем». «Я буду валенки беречь, — говорит Ванька, наш младший брат. — Как на улочке побегаю, так валенки сушить на печку поставлю».
«Правильно», — поддерживает отец.
Не выдержал я и говорю: «А я катанки у Ваньки с печки стащу и тоже пойду на горушку кататься». — «Ах ты вор, Егорша! — вскричал отец. — Ты решил украсть у младшего брата валенки. Я покажу тебе, как воровать».
Он схватил ремень и на глазах всей семьи выдрал меня, приговаривая: «Не воруй, не воруй, не воруй у Ваньки валенки…».
Все засмеялись, даже Петраш.
— Что-то долго нет Василия, — забеспокоилась вдруг Ефросинья Сергеевна. — Неужели он так долго моется?
Но в бане мальчишки не оказалось. Не было его и дома. В избе лишь валялись наспех брошенные валенки с калошами и прожженная, и порванная медведем телогрейка. «Неужели сбежал, чтоб не ехать в Тулу?» — разволновалась Ефросинья Сергеевна. Баржа должна вот-вот подойти к деревне, а где парнишка, неизвестно.
И тут же со стороны кладбища донесся выстрел и лай собаки. Кинулись туда всей компанией, за исключением Маланьи. И у всех в голове одно — что наделал мальчишка?..
Но подбежав к кладбищу, увидели Василька невредимым в кругу ватаги школьников.
— Плотней прижимай приклад к плечу и правый глаз не закрывай, когда целишься. А главное, плавно нажимай на спусковой крючок — обучал Василек своего друга Аркадия Лешукова обращению с ружьем.
— Так вот вы, лодыри, где! Почему из школы с занятий удрали? — заорал громовым голосом Петраш, прибежавший первым.
— Мы не лодыри. Семнадцать километров с Вожгоры пешкам шли, чтобы с Васильком проститься, — смело выступила вперед зардевшаяся девочка с косичками. — Нас директор школы Николай Афанасьевич Галев и завуч Владимир Иванович Попов на два урока раньше отпустили.
— Правильно, правильно, — загалдели ребята.
— А бумажка где? — наступал на них Петраш.
— И справка есть! — девочка протянула ему листок из школьной тетради, на котором ровным, красивым почерком было написано: «В виде исключения всем лебским ученикам пятого-седьмого классов разрешаю проводить школьного друга Аншукова Василия и передать ему табель успеваемости. Директор школы Н. Галев».
— Филька! — позвал Петраш спрятавшегося за елкой сына. — Иди к ребятам, бить не буду.