Чтение онлайн

Когда спустя полчаса действительный статский советник и его помощник вышли на улицу, Ганцзалин пожал плечами.

– И все равно не понимаю, зачем было его спасать, – проговорил он. – Если он просто вор, его место в тюрьме, если безумец – в доме скорби.

Загорский некоторое время молчал, шагая по бульвару, потом взглянул на Ганцзалина, улыбнулся и сказал:

– Во-первых, в доме скорби он может сойти с ума окончательно. Во-вторых, если бы мы занимались только расследованием преступлений и ничем больше, нам не нужно было бы быть тем, кто мы есть.

– А кто мы есть? – заинтересовался Ганцзалин.

– Время покажет, – уклончиво отвечал Нестор Васильевич.

Некоторое время Ганцзалин шел рядом молча, потом вдруг встал посреди улицы, как вкопанный, и с легким ужасом посмотрел на хозяина.

– А как же 65 тысяч франков, обещанных тому, кто найдет картину? Вы все устроили так, что мы теперь их не получим…

– Я полагаю, это даже к лучшему, – безмятежно отвечал Загорский. – Как говорит пословица, чужих денег нам не надо, а наши мимо нас не пройдут.

Он перевел глаза с Ганцзалина и внезапно увидел метрах в пяти от себя милую молодую барышню: темно-каштановые вьющиеся волосы, чуть скуластое личико, чуть вздернутый носик, алые свежие губы и живые очаровательные глазки. Барышня с ужасом глядела на Ганцзалина.

– Бонджорно, синьора Манчини, – проговорил Ганцзалин, вежливо приподнимая шляпу и любезно оскалив зубы.

Услышав это, с виду совершенно безобидное приветствие, кружевница Бьянка Манчини – а это, несомненно, была она – не оглядываясь, бросилась наутек, башмачки ее стучали по мостовой, как копытца.

– Ты опять за свое? – нахмурился Загорский.

– Я всего-навсего поздоровался, – отвечал Ганцзалин, но вид у него сделался хитрый и довольный. – Что ни говорите, а я умею производить впечатление на людей. Больше двух лет прошло, и знакомство наше было совсем мимолетным, но меня все еще помнят. И благодаря этому у нас повсюду есть друзья.

– Несомненно, – согласился Нестор Васильевич. – Однако я бы на твоем месте держался от таких друзей подальше, иначе они, того и гляди, сдадут тебя в полицию, как это было в прошлый раз…

Воронцов вызвонил Волина прямо посреди рабочего дня.

– Есть кое-что по твоему делу, – буркнул он, – приезжай.

Старший следователь только головой покачал – ну, а как еще прикажете на такое отвечать?

Похоже, в те времена, когда Сергей Сергеевич был генералом КГБ, в нем образовалась убежденность, что в мире нет ничего важнее дела, которым он занимается прямо сейчас, и всякий человек должен бежать к нему сломя голову по первому свистку. У шахматистов это, кажется, называется чемпионским мышлением, когда чемпион этот самый считает, что он стоит в центре мира, и взгляды всего человечества устремлены прямо на него, и все с замиранием сердца ждут, что он скажет, и что сделает. Конечно, прямо сейчас Воронцов не просто дурил по старой генеральской привычке, а помогал старшему следователю, но ведь можно было бы догадаться, что старший следователь на службе, что не может он в одну секунду бросить все и мчаться к старику, даже если тот раскрыл заговор мировой закулисы, направленный лично против него, Волина. Тем более затруднительно сделать это в пятницу, когда в конторе у них традиционно начинается запарка, и мозги кипят, и сто тысяч курьеров носятся, и полковник Щербаков мечет в подчиненных громы и молнии по поводу и без оного.

Все вышеперечисленное Орест Витальевич в кратких, но энергичных выражениях изложил старому историку.

– Ладно, – хмуро сказал тот, помолчав самую малость, – приезжай сразу, как сможешь. Если вообще сможешь, конечно.

И повесил трубку, оставив старшего следователя ломать голову над таинственным смыслом его последней фразы.

Так или иначе, сразу окончании рабочего дня Орест Витальевич направился домой к генералу.

– А, – сказал тот, открыв дверь и увидев Волина, стоящего на лестничной площадке, – явился все-таки. Я-то думал, вас там уже всех на рога поставили.

– Кто именно поставил, – терпеливо спросил старший следователь, проходя в квартиру, – и на какие еще рога?

– Известно, какие, – закряхтел генерал, усаживаясь в свое любимое кресло, – известно, кто. Чрезвычайное-то положение вводить будем или как?

Но Волин сегодня категорически отказывался понимать его ребусы и кроссворды.

– Сергей Сергеевич, вы вообще о чем?

Несколько секунд генерал молча изучал его физиономию.

– Выходит, наш героический Следственный комитет, как обычно, все узнает позже всех, – резюмировал он наконец.

– Да о чем узнает, – разозлился Волин, – что вы все загадками говорите? Случилось что-то страшное или как?

– Пока нет, но обязательно случится, – припечатал старый историк. – А ты пока сходи на кухню, чайку поставь. Как говорил один персонаж, пусть хоть весь свет провалится в тартарары, а мы свой чай обязательно выпьем.

Старший следователь пожал плечами и двинул на кухню. Попутно он вытащил смартфон, заглянул в новости и в Телеграм – всюду была тишь, гладь и Божья благодать. Что имел в виду генерал, произнося свои эсхатологические речи, не знал, наверное, даже он сам.

– Да, – хмуро сказал себе Волин, – старость, определенно, не радость.

Когда спустя десять минут он вошел в гостиную, неся на подносе темно-коричневый глиняный чайник с такими же чашками и печенье, генерал хмурясь, глядел в экран ноутбука. Старший следователь решил ничего не спрашивать: надо будет, генерал все скажет сам.

Поставил поднос на стол, снял с него чайник, чашки, вазочку с печеньем. Посмотрел на Воронцова.

– Как тебе новая порция дневников нашего Нестора Васильевича? – спросил Воронцов, не отрываясь от ноутбука.

– Ну, как, как… денег жалко, – отвечал старший следователь. – 65 тысяч франков Загорский ведь так и не получил.

– Не получил, – согласился генерал, – а ведь тогдашние франки – это не то, что нынешние евро. Хотя и нынешние тоже бы ничего, не помешали. Ну, а если по существу?

Волин почесал нос. А если по существу, то непонятно, чем все дело закончилось. Ну, то есть понятно, что Джоконда вернулась назад, в Лувр, а вот что было с несчастным Перуджей?

– Ты будешь смеяться, но с Перуджей все было тоже очень хорошо, – сказал Сергей Сергеевич. – Загорский как в воду смотрел. Коллекционер Марио Фрателли, которому написал Перуджа, отправился к хозяину галереи Уффици, подлинность «Джоконды» была установлена, полиция изъяла ее, а похитителя отправила под арест. Полицейским Перуджа сказал именно то, что велел ему Загорский, и это же повторил на суде. Патриотизм Перуджи тронул суд, ему дали год тюремного заключения, а отсидел он и того меньше – семь месяцев.

Старший следователь только руками развел, услышав такое: чудеса в решете!

– Не чудеса и не решето никакое, а знание человеческой природы и точный расчет, – сурово поправил его Воронцов. – Чудеса начались чуть позже. Патриотическая идея о возвращении шедевра Леонардо да Винчи на родину гения увлекла даже официальные итальянские власти. Некоторое время в правительстве спорили, стоит ли вообще возвращать картину во Францию или оставить ее в Италии. В конце концов все-таки решили возвратить ее в Париж, в Лувр. А Перуджа на короткий срок сделался национальным героем Италии. Как и следовало ожидать, его безумная теория не подтвердилась, и шедевра, равного «Джоконде», он так и не написал. Однако жизнь свою прожил достойно: служил в итальянской армии, во время Первой мировой был захвачен вражескими войсками, провел в плену два года, потом вернулся на родину, женился, и у него родилась дочь, которую Винченцо назвал Селестина…