Чтение онлайн

– Не знаю, - протянул Авросимов с удивлением, но без прежнего ужаса.

– Где же дама твоя?

– Не пришла-с, - облегченно выдохнул наш герой, впервые видя такое настроение у графа и радуясь, что разговор складывается легкий, почти приятельский.
– Напрасно жду-с...

Граф снова засмеялся, молоденький офицер с почтением вторил ему из темноты, у Авросимова совсем отлегло.

"Не боюсь, не боюсь!
– подумал он, ликуя.
– Не боюсь, да и все тут!"

– А что это, ваше сиятельство, места для моциону какие ищете? Тоже небось дама?
– спросил он, осмелев.

– Цыц, - сказал граф.
– Всякий сверчок... знаешь?

– Знаю, - сказал Авросимов покорно.

"Бог милостив ко мне, - подумал он.
– Честь это али что другое?"

– Отчего же все-таки, - сказал граф, - именно ты мне встречаешься, а не кто другой?

– Оттого, ваше сиятельство, - с почтением ответил наш герой, - что природа, верно, так определила, не иначе. Я и сам этому удивляюсь, а понять не могу...

– Вот мы сейчас с тобой возле крепости ходим. Чего нам надобно в сем зловещем месте?
– Граф засмеялся: - Уж не подкоп ли ты умышляешь?

Матушка, ваш рыжий сын с самим военным министром так запросто беседует, и ничего. Вот офицер из-за кареты выйти боится, а ваш сын под высокой куртиной отвечает без промедления на все вопросы графа. Нет, ваше сиятельство, не подкоп, ничего такого... Ничего, никогда, никому, нитаковаго... Уж ежели чего - так это все Филимонов!

– Хорош, хорош, - сказал граф милостиво.
– Я за тобой, любезный, посматриваю. Хорош. Исполнителен. Смирен. От тебя польза... Я ведь читал твое донесение. Доволен...

– Да что вы, ваше сиятельство!
– воскликнул Авросимов, захлебываясь.
– Так мелочь какая-то, сущие пустяки-с...

Вся февральская ночь в эту минуту начала опускаться на Авросимова, мягкая и душистая, словно елей. Ветер утих. Будто соловьи ударили с разных сторон свои восторженные гимны. Граф погрозил ему пальцем шутливо и сказал на прощание:

– Чаю я, не миновать тебе Владимира носить, любезный...

Наш герой почувствовал головокружение при этих словах. Тем временем граф удалился, и вскоре черный экипаж исчез во мраке.

Пение соловьев продолжалось. Крепость стояла притихшая. Видимо, полковник-злодей спал на жесткой своей кровати, потеряв всякую надежду.

У знакомых ворот на Мойке наш герой, полный ликования, нежданно столкнулся с господином в богатой шубе.

– Я от Филимонова, - сказал тот вполголоса.
– Суббота остается?

Авросимов засмеялся.

– А вы ступайте к Филимонову, - сказал он, отстраняя господина, - да у него и спрашивайте.

– Извольте задаток, - не унимался тот.
– Без денег какая же работа? Филимонов велел передать: мол, давать приходится туда-сюда... Вы же об том сами знать должны... Пожалуйте задаток... Нет уж, позвольте... Уж вы сначала дайте...

– Да не дам я!
– крикнул наш герой, оглядываясь, ибо граф мог вполне очутиться и здесь.
– И не позволю!..

– Да я Филимонову буду жаловаться!
– предупредил господин.
– А вы неблагородно поступаете, ежели хотите знать! Так нельзя, чтобы договориться, а после...

Но Авросимов уже не слушал. Господин, натурально, исчез. Впереди горел фонарь над входом в знакомый флигель, знаменуя начало новых событий.

16

Теперь давайте-ка отвлечемся от нашего героя, как он входил в тепло и сытость, а полюбопытствуем на неугомонную родственницу пленного полковника, не знающую покоя ни днем, ни ночью, ибо она в эту самую минуту, дождавшись возвращения графа Татищева из ночной прогулки, была звана молоденьким адъютантом в кабинет к военному министру. Просидев в ожидании больше двух часов, она никак не верила, что граф так просто ее примет, однако вошла к нему, сохраняя достоинство, с высоко поднятой головой, поигрывая родинкой, и только чрезвычайная бледность выдавала ее состояние, что не укрылось от проницательного взора графа.

Не желая придавать своему визиту характера сугубо личного, она с первых же минут разговора поделилась с графом своими опасениями насчет возможных страшных бедствий, грозивших и следствию, и самому его сиятельству, на что военный министр тут же поинтересовался, откуда сие стало ей известно, хотя серьезной тревоги и не проявил. Тут она напомнила ему о молодом рыжем дворянине, что вызвало у графа улыбку, ибо он тотчас вспомнил свое с ним случайное нынешнее рандеву. Так, между "покорнейше прошу", "не извольте беспокоиться", "чему обязан", "не придаю значения пустякам" и "ваше благородное волнение", проявилось вдруг краснощекое, какое оно им запомнилось обоим, лицо Авросимова с удивленно посаженными глазами, в которых бушевали отчаяние и робость, и граф вдруг различил страх в голосе несчастной дамы...

– Я боюсь за него, - сказала она, ломая пальцы.
– Весь этот вздор может стать достоянием... Ваше сиятельство, я уверена, что это вздор, но вздор, поселившись в юном сердце, может привести к несчастьям... Мы с Владимиром Ивановичем твердо решили спасти молодого человека, и я не преминула обратиться к вам...

– То есть вы утверждаете, что сей вздор может породить преступные действия?
– спросил граф, мрачнея.

– Нет, - заторопилась она.
– Это фантазии... Я не утверждаю, но вполне возможны подобные намерения со стороны каких-то там лиц...

– Сударыня, - улыбнулся Татищев, - это невозможно. Пустое...
– однако присел к столу и все так же с улыбкою написал на листке несколько слов, аккуратно сложил листок и позвонил. И тотчас влетел в кабинет молоденький офицер и пухленьким ртом выкрикнул о своей готовности... на что военный министр, вручив ему листок, велел немедленно отыскать "хоть из-под земли" поручика Бутурлина и передать ему это послание.

Когда офицер убежал, они стали прощаться, раскланиваться и дарить друг друга всякими необязательными словами, выражая надежду на благоприятный исход дела, ибо "Владимир Иванович будет сильно удручен наказанием молодого писаря, ежели вдруг тот невиновен, потому что разговор идет о принципах, а не конкретных людях...", "Да, сударыня... Кто бы мог подумать!.. Примите уверения..."

А во флигеле тем временем был все тот же восхитительный полумрак, в котором, словно в заросшем пруду, лениво колыхались призрачные фигуры и слышался легкий шелест карт, похожий на редкие всплески воды, да приглушенные, неразборчивые слова, тихий смех, вздохи.

Как всегда, никто не обратил на нашего героя внимания, но он вошел в тот густой и ленивый мир уже кавалером, и из тьмы гостиной залы глядел на него багряный крест Святого Владимира, окаймленный золотом и чернью, так что дух захватывало.

Все были разделены на группы, на пары, и никому не было до Авросимова ровно никакого дела. На ковре желтели апельсины. Бутурлин держал банк. Браницкий в неизменном своем халате возлежал на тахте. Гренадерский поручик Крупников одиноко пил перед самым камином, и от увядающего пламени лицо его казалось медным. Остальные были люди незнакомые.

Наш герой повалился на ковер недалеко от ног Бутурлину, ожидая окончания игры. Все вокруг было, как в первое посещение, однако чего-то все-таки не хватало. И вдруг, обведя медленным взором всю залу, он понял: не хватало тайны, той самой, которая раньше парила среди людей. Теперь ее не было: либо она еще не прилетела, либо уже померла и лежала где-нибудь бездыханная, и Авросимова потянуло выпить вина, дабы охладить разгоряченное тело, и именно выпить, а не так, как тогда, когда вино, словно нектар, вливалось без спросу, словно оно было во всем: в мебели, в стенах, в каминном пламени, в воздухе, в табачном дыме.