Чтение онлайн

Вечером того дня, когда был напечатан рассказ «Глен или Гленда», я облачилась в те же мини-юбку и футболку, которые надевала, чтобы продемонстрировать Фей свою новую фигуру, и поехала на электричке в бар «Эф». Было только восемь часов, так что народу собралось еще немного. Парочка битников играла в бильярд, но они даже не взглянули на меня.

Я уселась у стойки и заказала «Джеймсон», стараясь выглядеть уверенной в себе, преисполненной собственной значимости обозревательницей, ведущей колонку о сексе, завсегдатаем кабаков. Но прошло пять минут, десять, полчаса… А ко мне так и не подошел ни один мужчина, что повергло меня в состояние глубокой депрессии. Что мне сделать, чтобы привлечь к себе внимание? Оголить грудь? Начать сосать стакан?

Тут рядом со мной сел мужик средних лет с белой бородой, в рубашке в стиле «Харлей-Дэвидсон» и с банданой на голове. Он спросил:

– Можно тебя угостить?

– Нет, спасибо, – сказала я.

Состояние моих любовных дел оказалось еще хуже, чем я думала: единственный мужик, клюнувший на меня, был дядюшка Джесс из «Рисковых герцогов». [70]

Я бросила взгляд на двух игроков в бильярд. Один готовился к удару и стоял ко мне задом, другой настраивал проигрыватель-автомат. Я вздохнула, вышла за дверь и направилась по Первой авеню к метро.

Иду я как-то вечером по Первой авеню и вдруг замечаю винный погребок. Внутри компания доминиканцев теснится у экрана телевизора, и я захожу узнать, что такое они смотрят. Оказывается, это четвертая игра ежегодного Чемпионата по бейсболу: «Янки» против «Брейвз». Я облокачиваюсь на стойку, смотрю на экран, и через несколько минут я уже захвачена игрой.

На восьмой подаче Джим Лейриц наносит удар при возвращении на исходную позицию и сравнивает счет, после чего весь погребок разражается громкими радостными возгласами. В порыве чувств я хлопаю своей ладонью о ладонь мужчины за стойкой, и в этот момент в бар входит тощий парень в пуловере, со стаканом пива в одной руке и сигаретой в другой. У него огромная шевелюра, под стать моим надеждам. Парень встает рядом со мной и начинает выкрикивать и улюлюкать с таким нарочитым энтузиазмом, что доминиканцы поднимают его на смех. Я тоже смеюсь, потом разглядываю его несколько мгновений и спрашиваю:

– Тебе действительно так нравятся «Янки» или ты просто притворяешься?

– Забавно, что ты об этом спрашиваешь, – отвечает парень. – Дело в том, что я учусь на отделении актерского мастерства. На завтра каждому задано подготовить свою инсценировку. Я сделал аудиозапись первой части игры, когда «Янки» проигрывали 6:0, и собирался под нее разыграть, как рву на себе волосы в припадке отчаяния. Но если «Янки» в конечном счете выиграют, то моя неадекватная отрицательная реакция будет выглядеть несколько иронически.

– А где ты учишься? – спрашиваю я.

– В Уильямсе! – отвечает он с непередаваемой интонацией. – Слыхала про такое заведение?

Ненавижу, когда со мной так разговаривают. Надо поставить его на место. Поэтому я говорю:

– Ты сейчас произнес это с таким апломбом. Пожалуй, мне следовало ответить так, словно Уильямс – безвестный колледж, о котором никто и не слыхал. Сказать что-нибудь типа: «Уильямс? Это такое сельскохозяйственное училище? В Айове? С двумя сотнями студентов?» Разумеется, Уильямс хорошо всем известен. Так что нечего выставлять меня дурочкой.

– А ты сама, где училась?

– В БРАУНЕ!

Он поднимает брови, словно ему нравится то, как легко я срываюсь с тормозов. Я довольна тем, что мой шутливый тон его не оттолкнул – ведь с парнем, который не воспринимает беззлобного подтрунивания, у меня точно ничего не получится. По мере того как игра продолжается, мы исподтишка поглядываем друг на друга. Я все меньше и меньше думаю о чемпионате и все больше и больше – о парне. На девятой подаче мы знакомимся. Его зовут Даррен.

Болельщики на десятой трибуне издают вопль, когда Берни Уильямс добегает до базы. Потом Уэйд Боггс наносит удар, счет становится 7:6 в пользу «Янки», и парни улюлюкают и орут так, словно наступило второе пришествие. Я размышляю о том, что бейсбол напоминает секс: в этом виде спорта энергия на всем протяжении матча распределяется неравномерно. Время от времени наступают такие вот приливы возбуждения, за которыми следует короткое затишье, а затем – очередной всплеск.

Во время одного из периодов затишья я бросаю взгляд на Даррена и нарочито игриво говорю:

– А с тобой весело смотреть бейсбол.

– Ах, Ариэль, Ариэль! – откликается он притворно-страстным тоном, однако я чувствую, что это не совсем шутка.

«Янки» выигрывают матч, и все в баре обнимаются и целуются, потому что теперь счет в чемпионате сравнялся. Я целую какого-то старого мужика, сидящего на ящике, а потом выжидательно смотрю на Даррена. Но он меня не целует. Он просто улыбается. Мы выходим на улицу, и Даррен зажигает сигарету. Я замечаю, что он как-то неловко ее держит, словно он не настоящий курильщик, и догадываюсь, что он, возможно, начал курить, чтобы лучше вписаться в актерское окружение.

Я спрашиваю, не проводит ли он меня до метро, и, когда мы доходим до станции, прислоняюсь к входной двери и устремляю взгляд вдаль, стараясь потянуть время. Мой провожатый некоторое время смотрит на меня, а потом обхватывает мое лицо ладонями и страстно целует меня, словно желая совратить прямо на месте. С каждой секундой этого долгого поцелуя я все больше впадаю в прострацию и начинаю думать о том, что «Янки» вполне могут победить на чемпионате. Я спрашиваю себя: будем ли мы тогда с Дарреном отмечать победу вместе, и насколько это окажется романтично, если только вообще будет?

Вдруг он перестает меня целовать и спрашивает:

– Может, нам сходить куда-нибудь?

Я решаю изобразить неприступность.

– Не знаю, – говорю я. – Вообще-то уже поздно. Мне, наверное, пора садиться в электричку и ехать домой.

– Ладно, – отвечает Даррен. – Приятно было познакомиться.

«Черт, – думаю я. – Психологические трюки действия от противного никогда не срабатывают».

– Постой, постой, – быстро говорю я. – Я передумала. Давай, правда, куда-нибудь сходим.

Он сообщает, что живет на Пит-стрит, и я замечаю, что это мне удобно. Мы отправляемся в сторону его дома, останавливаясь на каждом углу, чтобы пообниматься. Не знаю, в чем тут дело: в радости ли от лицезрения победы «Янки» или в не по-осеннему теплом воздухе, но я пребываю в невероятно романтическом настроении. Каждый раз, останавливаясь на перекрестке, мы поворачиваемся друг к другу и целуемся. Минут через десять мы подходим к стене с намалеванными на ней словами «Маца [71] Стрейта».

– Ух, ты, фабрика мацы! – говорю я, останавливаясь, чтобы поглазеть на стену. – Ты еврей?

– Наполовину.

«Отлично», – думаю я, а в слух говорю: – Я тоже. Можно поцеловать тебя около фабричной стены? Это меня здорово подзаведет.

– Конечно.

Я подталкиваю Даррена к стене и прижимаюсь к нему всем телом. Я – еврейская Линда Фьорентино из «Последнего совращения», замешивающая хлеб его страданий. Мое Красное море расступается перед его вздымающимся жезлом, и я начинаю надеяться, что сегодняшняя ночь запомнится мне надолго.