Беглая книга
Шрифт:
Здесь все было по-другому. Жители побережья презирали деревенских, и смотрели на них свысока. Городские женщины – а мужчин в городе было, разумеется, мало – носили чепцы другой формы и манерно набрасывали на плечи шаль. В любой лавочке царила идеальная чистота, все было выскоблено и расставлено по местам. Единственное, что портило этих женщин – это угрюмое выражение лица, такое, будто они заперлись внутри себя на замок и задвижку. Немцев боялись. Это было уже серьезнее, чем комья навоза на коровьих хвостах. В конце концов, Пауль и ему подобные прибыли в этот дикий край именно для того (по крайней мере, сам Пауль был в этом уверен), чтобы донести свет цивилизации до этих варваров, затерявшихся на самых западных задворках Европы. Привить местным деревенским жителям свойственную высшей расе привычку к чистоте и аккуратности, возможно, стало бы посильной задачей, было бы желание… Их желание, в первую очередь. Но никакого желания подтягиваться до более высокого уровня не наблюдалось. И тут Пауль чувствовал, что в который раз за жизнь его надежны были обмануты.
А ведь сколько было разговоров о том, что несчастные бретонцы, уставшие томиться под французским игом и не имеющие даже права говорить на собственном языке, встретят немецкие войска с распростертыми объятиями! И лидеры местного национально-освободительного движения разливались соловьем: вы-де, только придите, освободите нас от французов, дайте нам право на самоопределение, а уж мы-то, а уж мы! Весь народ, мол, вам на шею бросится…
Бросился, как же! На деле оказалось, что только сами лидеры национального движения (а их было раз-два и обчелся) встречали немцев с радостью. Да еще некоторые не призванные в армию сельские учителя вздохнули свободно: им разрешили преподавать на родном языке. Остальные… Остальные либо не понимали, что делают у них на родине иностранцы, либо делали вид, что не понимали. Пауль ходил по городу и чувствовал себя прокаженным. Прохожие старались не смотреть ему в глаза и предпочитали держаться от него подальше. К тому же большинство из жителей (а вернее сказать – жительниц) городка владело французским гораздо хуже самого Пауля. И успешно этим пользовалось. Поговорить с ними было можно только на одну тему: "Я хочу у вас купить вот это и вот то" При малейшей попытке завязать более или менее личный разговор местные чопорные красавицы делали вид, что им срочно требуется переводчик. Пауль не прочь был познакомиться поближе с молоденькой хозяйкой бакалейной лавки на углу, но та, чуть завидев в его глазах игривый огонек, сердито поджимала губки и отворачивалась.
Все местные женщины были истово верующими, а приходской священник на каждой проповеди грозил им пальцем: "Только попробуйте мне связаться с немцами! Знаете, что вас ждет за это?". И те в ужасе внимали рассказам об адских мучениях. Пауля, человека неверующего, до глубины возмущала манера местных священников пугать прихожан сказками о том, как умершие грешники сидят в аду на раскаленных стульях. Но единственным человеком, с кем можно было побеседовать, по вечной иронии судьбы, был именно священник, господин Треберн, живший в маленьком домике на окарине города. Он был человеком образованным и прекрасно говорил по-французски. Он умеренно сочувствовал немцам, но его настороженный взгляд выдавал все то же недоверие. И все-таки Пауль не ленился сделать крюк, направляясь "домой" из комендатуры, для того, чтобы зайти к старику на чашку кофе. Угрюмая и на редкость некрасивая служанка подавала к столу местное лакомство – пирог с черносливом – с таким видом, как будто она только что смачно плюнула в этот пирог на кухне.
Треберн подтрунивал над служанкой и, подмигивая, говорил Паулю:
– Видишь, какая она у меня суровая? Лучше мне и не надо: один раз на нее посмотришь – так напугаешься, что все мысли о плотском грехе улетучиваются.
"Какие у тебя-то мысли, старая калоша?" – думал Пауль, который без женского общества страдал так, что пожалуй, польстился бы даже и на эту ведьму.
При всей его неискренности, Треберн был прекрасным собеседником. Он умел и рассказать что-нибудь интересное, и выслушать Пауля тактично, не задавая лишних вопросов, внимательно склонив голову набок и слегка кивая в такт словам.
– Вы правы, Пауль, – говорил он со вздохом, – простой народ не готов принять от вас то, что вы хотите ему принести. К тому же, попробуйте понять и этих женщин: у каждой из них в армию забрали или мужа, или брата, или жениха.
– Но забрали их французы, а не мы!
– Но убивают и берут их в плен ваши соотечественники. Можете представить, что переживает женщина, муж которой ан фронте или в концентрационном лагере. Не могут же наши красавицы пойти на фронт и начать стрелять в вас из пулемета! Вот они и пытаются уничтожить вас гневными взглядами.
Пауль отхлебнул последние, уже холодный капли из чашки и вздохнул.
– Еще кофе? – спросил Треберн, улыбаясь так, что его глаза совсем потонули в сетке морщин.
– Да, не откажусь…
– Мари-Жан! – крикнул священник своей страхолюдной служанке и добавил какую-то невнятную скороговорку на родном языке.
Мари-Жан, не говоря не слова, принесла с кухни горячий кофейник и налила гостю кофе с большим сожалением.
– Да, сурова, – засмеялся Пауль, – того и гляди яду в кофе насыплет.
Треберн, видимо, не поняв шутки, всерьез разволновался:
– Что вы, Пауль, что вы! Как такое можно подумать? Разве бы я мог…
– Нет, конечно, шучу… Если бы вы даже хотели это сделать, то как человек умный и расчетливый, воздержались бы. Вы знаете, что у нас не принято в таких случаях долго церемониться.
– Эх, – священник слегка успокоился и даже, казалось устыдился. – Вы правы, но… Дело не в этом. Я старый, умирать все равно придется. Сейчас или через несколько лет – это не так уж важно. Но убивать человека, совершать смертный грех – этого я никогда не сделаю. Да, я не безгрешен, все грехи свои я знаю наперечет, но Заповеди я не переступал и не переступлю никогда. Перед вашим начальством, Пауль, мне предстать не так уж страшно. А Вот перед Богом…
– Я понял, – перебил его Пауль, которому меньше всего хотелось услышать проповедь.
В доказательство того, что на эту тему сказано достаточно, он отхлебнул кофе и откинулся на спинку стула. Спинка оказалась прямой и жесткой. На какое-то время воцарилась неловкая пауза. Было слышно как тикают огромные напольные часы в дубовом футляре, старомодные и громоздкие. На кухне служанка загремела какой-то посудой. Треберн налил себе кофе из кофейника, который Мари-Жан оставила на столе, и демонстративно выпил чашку до дна. Странно, раньше у него руки так не тряслись.
Почему-то страх священника передался и Паулю. Причину этого страха Пауль объяснить не мог. Старикашка, положим, при всей его святости, помирать не хочет и теперь боится, что если к вечеру, не дай Бог, у Пауля по какой-то причине расстроится желудок, сюда нагрянут гости из Гестапо и заставят исповедоваться не по-церковному. Но ему-то, Паулю, почему так страшно? Может быть от этой неопределенности, от накопившейся усталости, от разочарований? Чувство такое, как будто кто-то стоит за спиной и дышит в затылок.
Бомммммм! – раздалось слева от Пауля. И гость, и священник одновременно вздрогнули и поглядели на часы, пробившие четверть шестого, потом друг на друга, и нервно рассмеялись.
– Да, такие вот они, – все еще сухо посмеиваясь, сказал Треберн. – Бывало, сплю, а они как начнут полночь бить – в соседней комнате слышно, как будто в медный таз молотком стучат… Да…
– А что, господин Треберн, – продолжил Пауль совсем другим тоном, – Вот вы говорите об этих женщинах в лавках… Разве они не понимают, что война кончится, мы победим, и им станет жить гораздо легче, чем при французах? Мы поможем им выбраться из нищеты, возродим их культуру, язык, сделаем их свободными…
Священник вздохнул, помотал головой, будто хотел избавиться от какой-то навязчивой мысли и ответил:
– Понимают? Не думаю. Они исходят только из того, что творится сейчас. А что творится? Вы знаете, что все наши приморские городки живут за счет рыбной ловли. Все мужчины, которые раньше выходили в море, сейчас на фронте. Нет рыбы – нет денег. Нет денег – нет торговли. И раньше-то во всех этих мелких лавочках зарабатывали немного, а теперь – и подавно. Люди покупают только самое необходимое и то по чуть-чуть. Многим женам рыбаков пришлось пойти работать на завод за гроши. А работа тяжелая. А дома – дети, которые заботятся сами о себе, как могут. Им сейчас не до культуры… Другое дело – те, у кого деньги были и до войны. Они могут и на войне заработать. И после… А, если бы я мог вас познакомить с одним человеком… Вот кому бы вашим слова понравились! Из местного дворянства, причем из настоящего. У нас, знаете ли, особенно там, в лесной стороне, – он махнул рукой в противоположную морю сторону, – отношения сохранились почти феодальные. Да… У него чудный замок, маленький, но уютный. Раньше я часто там бывал, но теперь мне все труднее передвигаться.