Беглые в Новороссии
Шрифт:
"Владимир Алексеевич! Не будем обманывать друг друга. Вам сошли прежние ваши истории. Вы теперь похитили мою Оксану. Это общий голос, не отрекайтесь; да и некому другому этого сделать. Умоляю вас, отдайте ее. Податель сего письма - ее жених, Харитон Левенчук, из таганрогских поселян. Отдайте девушку; вы уже ею, ваше высокоблагородие, насытились. Отдайте, пока она еще может быть им принята. Если прежние ваши действия остались безнаказанны, то за это новое - кара господня вас не пощадит. Богатство не спасет нигде до конца недоброго человека. Прахом пойдет оно у вас; вспомните глас старца, готового сойти в могилу. Эта кара близится. По духу же исповедника предупреждаю вас: не отдадите девушки, за последствия поручиться нельзя. Вам несдобровать! Послушайтесь меня. Ваш слуга Павладий Поморский".
Панчуковский постоял. Левенчук также не говорил ни слова.
– Отец Павладий ошибается!
– сказал полковник, закусивши губу,- я этой девушки не знаю, и ее у меня нет.
Левенчук молчал.
– Ее у меня нет, и баста, слышишь? Скажи отцу Павладию, чтоб он ко мне не смел обращаться с такими письмами.
– Ваше высокоблагородие!
– сказал, подступая, Левенчук,- какой вам выкуп дать за нее? Я попу соглашался выплатить за нее на церковь двести целковых,- возьмите триста; наймусь к вам в кабалу, в крепость за вами запишусь,- отдайте только мне ее!
Полковник пожал плечами и, оглянувшись, улыбнулся.
– Глуп ты, брат, и только! Глуп, и все тут!.. Ее у меня нет!
Левенчук повалился в ноги полковнику. Он понял сразу, что с этим человеком правдой не возьмешь, и потерялся, позабыл весь закал, весь пыл своего негодования и своей мести.
– Ваше... ваше высокоблагородие!
– вопил он, валяясь в пыли крыльца и целуя лаковые полусапожки Владимира Алексеевича,- я дома на родине похоронил жену молодую, и двух лет с ней не пожил; здесь нашел себе другую. Барин! Отдайте мне ее! За что вы отняли ее у меня, погубили до веку нас обоих!
– Да говорят же тебе, братец, что ее у меня нет... Какой ты!
– Будет уж вам с нею, ваше высокоблагородие! Не губите ее. Отдайте, вы уж ею натешились... Будем знать одни мы про то! Отдайте...
Панчуковский отступил.
– Ищи ее у меня везде, коли хочешь; иголка она, что ли! Ну, ну, ищи! Не веришь?
И он вошел в сени, распахнул дверь в лакейскую, а сам стоял на пороге.
Храбрость бросила Харько. Он встал, начал глупо вертеть в руках шапку.
– Ежели я...- сказал он, задыхаясь от спершихся в горле слез,- ежели я... хоть чем, то убей меня бог!.. Господи!
Полковник поворотился к нему спиной и ушел в комнаты, посвистывая.
Оглянулся Левенчук по двору, повел рукой по снятой шапке, подошел к кухне, там еще постоял; во дворе не было ни души. Петухи заливались по задворью. Воробьи кучами перелетали с тополей на ограду. Левенчук пошел за ворота и сел там на лавочке.
Он сам не знал, что и думать. У шинка собирался народ. Конторщик пошел туда, а к барину в дом Абдулка рукомойник понес.
За ворота вышел, с трубкой в зубах, в белом фартуке и ухарски заложив руки в карманы, поваришка Антропка, тоже из беглых, малый лет двадцати трех, отъявленный негодяй, часто битый за воровство.
– Ты чего тут сидишь, сволочь?
– отнесся он задорно к Левенчуку.
– Может, сволочь ты,- ответил Левенчук, утирая слезы,- а я за делом!
– За каким делом? проваливай! скамейка барская! вон, иродово отродье!
– А ты барский?
– Барский, полковницкий; я их холуй - значит, сторож; а ты убирайся вон, сибирный твой род!
И Антропка столкнул Харько со скамьи. Левенчук пошел опять к воротам.
– Ты куда, говорят тебе?
– Дело есть.
– Не ходи, побью.
– Э! Посмотрим...
– Что? как? это, значит, к полковнику наниматься идешь, да еще и форсишь?
Антропка подбежал и загородил Харько дорогу в ворота.
– Не ходи, ударю в морду!
– Попробуй!
– ответил Левенчук, опомнившись и чувствуя снова прилив злобы и ярости.
Антропка ударил его в ухо. Левенчук зашатался и уронил шапку.
– А ну, еще!
– сказал он, стоя бледный, как был, и выжидая нового удара.
– Бью! что же? ну, бью!
– крикнул Антропка и опять ударил.
– А ну, еще!
– И еще бью! вот как!
Антропка ударил еще раз.
– А еще будет?
– Будет и еще!
– крикнул Антропка, свистнувши снова в упорно-терпеливое ухо Харько.
– А!
– зарычал, в свой черед, Левенчук,- теперь и ты уж держись; я тебе покажу, как добрых людей даром бить!..
И, как буря, он кинулся на поварчонка, смял его, как клок сена, сгреб под себя и стал его бить без милосердия по глазам, ушам и по затылку.
На неистовые вопли Антропки сбежалась вся дворня полковника, а мужчины и бабы его выручили.
– Кто это его, кто?
– спросил Абдулка, явившись на подмогу другим, уже отливавшим водою до полусмерти избитого Антропку.
– Вот он!
– Кто это?
– А бог его знает кто!
– отвечали бабы, указывая на Левенчука, входившего уже в шинок.
Абдулка побежал за ним вдогонку и на бегу, в сенях шинка, спросил сбиравшихся косарей:
– Где тут этот разбойник?
– Уж и разбойник!
– разбойники те, что нанимают по два рубля, а расплачиваются по полтиннику!
– ответили из толпы.
– Ты бил нашего повара?
– запальчиво крикнул Абдулка, вскочив в шинок и с выкатившимися, рассвирепевшими глазами став перед носом Левенчука.
– Я бил. Ну, а ты чего?
Лицо Харько было зелено, губы его дрожали.
– Э, до меня так скоро не доберешься!
– крикнул татарин, озираясь по хате, куда уже, чуя грозу, начинали собираться любопытные с надворья.
– Посмотрим!
– Посмотрим!
Абдулка скинул поддевку.
– Выходи на простор,- закричал он,- выходи из хаты на простор!
Конторщик, бежавший сюда, стал было его останавливать.
– Не замай, Савельич, а то и тебе бока намну,- бешено зарычал Абдулка и вышел из хаты, сопровождаемый конторщиком и толпою и на ходу распоясываясь.
– Что это они до тебя?
– спросили Харько оставшиеся в хате косари.
Левенчук бросил на стол три целковых.
– Пейте, братцы, за мою душу пейте!
– сказал он тоскливо и вышел, также снимая свитку.
Не успел он показаться на дворе, как на него разом накинулись Абдулка, Самуйлик и прежде побитый поварчук.