Чтение онлайн

«Ну, вот ты и сделала то, что собиралась», — бормочу я себе и тащусь в дом.

Слышу, как Энди чем-то грохочет у себя в комнате. По звуку очень похоже, что он переставляет с места на место пивные бочонки. Осторожно стучусь в дверь.

— Да? — кричит он.

Поворачиваю ручку, но дверь заперта. И он еще назвает меня деткой?!

— Энди, я собираюсь приготовить ужин для вас с Робби, — ору я в замочную скважину. — Для вас с Робби — и еще для одной моей подруги. Робби подойдет часов в восемь, а моя подруга, ее звать Алекс, будет где-то в полдевятого или в девять. Ты не хочешь принять душ и привести себя в порядок?

Слышится щелчок, и дверь резко открывается.

— Ты прямо как моя мама!

— Только потому, что ты ведешь себя как подросток, — ворчу я, стараясь не рассмеяться.

— А что ты приготовишь? Я только что съел сэндвич с вяленой говядиной.

— Очень плохо, — огрызаюсь я. — Значит, придется запихивать ужин через силу.

Кстати, хороший вопрос. А действительно, что я приготовлю? У меня на все про все — полтора часа. Невидящим взглядом шарю по сторонам в поисках вдохновения — и тут замечаю, что у Энди на ногах. Не верю своим глазам! Ведь он же из Лондона!

— Что? — спрашивает он, заметив, как я поражена.

Я молчу. Пытаться устроить любовную жизнь других людей — все равно что работать воспитательницей в детском саду без надбавки за оплачиваемый отпуск в миллиард недель. Неужто взрослые вообще ничего не могут для себя сделать сами? Неужто мне еще и сталкивать их губами?

— Энди… Если что-то и мешает мне сказать «да», то это прежде всего твои мерзкие тапки. Прости, конечно, но даже мой дедушка не стал бы носить такое. Они даже хуже, чем этот твой кошмарный халат в клетку. Я их ненавижу. Господи, это же ужас! Загнутые кверху носки, пластиковые подошвы, эта ворсистость! Жалко, что Падди не помочился на них. Прошу тебя, пожалуйста, очень тебя прошу, обещай мне, что ты не наденешь их к ужину. Я серьезно, — тут я буквально захлебываюсь, — тебе только трубки не хватает!

Вся сжимаюсь в ожидании: сама не знаю — чего? Слёз? (Кто знает, а вдруг ему страшно дороги эти тапочки, не говоря уже о халате?) Но чего я точно не ожидала, так это того, что меня вдруг обнимут и поцелуют. О боже, что это за поцелуй! Сильный и мягкий, яростный и нежный, глубокий, проникновенный, сексуальный, от которого все тело начинает трепетать, который согревает каждую косточку, поцелуй, в который хочется вцепиться и никогда не отпускать, поцелуй, которым я могла бы прожить всю жизнь. Никаких слов, но как много может сказать всего один долгий, восхитительный, бесконечно тянущийся…

— Я знаю, что приготовить на ужин, — вскрикиваю я, отрываясь от его губ с неприлично-звучным чмоком. — Макароны с сыром!

Энди стоит передо мной: веки полуопущены, рот все еще слегка приоткрыт, губы припухли, а под штанами явственно проступает большой бугор. Замечаю, что тапок на нем уже нет. Оглядываюсь по сторонам, — ну, конечно, вон они, на полу, отброшены в глубину комнаты. Мне требуется вся моя сила воли, — вся, до по следней капельки, — чтобы снова не броситься к Энди в объятья. Облизываю губы, — его вкус еще чувствуется, — и сглатываю:

— Это было нечестно.

Энди хватает себя за волосы.

— Так, срочно в душ. Прости заранее, если использую всю холодную воду.

Жду, пока за ним закроется дверь ванной, а затем несусь на кухню и брызгаю водой себе на лицо. Впиваясь ногтями в ладони, сжимаю кулаки, чтобы не разреветься. Я хочу его. Мой. Не хочу, чтобы он достался Алекс. И мне плевать, какая она хорошая и сколько она для меня сделала. Ты опоздала, Алекс, поезд ушел без тебя. Проглотив слезы, открываю шкаф. Макарон нет, а времени — всего час. Мой пульс выходит из-под контроля. Есть какие-нибудь предложения? Готовые блюда от «Маркс энд Спенсер» для нечестных поваров, пытающихся обмануть своих приятелей? Но магазин уже закрыт. Забегаловки, торгующие на вынос? Нет, это противно моей религии: если б мама не была жива, она точно перевернулась бы в гробу. Мама!

И поделом мне, если она наорет на меня и швырнет трубку («И после всего, что ты наговорила в воскресенье, у тебя еще хватает наглости просить у меня еду для своей вечеринки?! Если ты думаешь, что после этого я дам тебе хотя бы вареную фасолину?! И т. д. и. т. п.»).

В общем, когда она снимает трубку после первого же гудка, я прошу ее об услуге, запинаясь на каждом слове и напряженно сжавшись в ожидании резкого, категорического отказа. Спустя несколько секунд я со вздохом облегчения опускаю трубку. Как я могла так думать о ней? Я еще вожусь с ножами и вилками, когда раздается стук в дверь. Открываю, и меня смывает длинным словесным потоком:

— Я принесла овощную лазанью тут хватит на восьмерых просто заверни ее в фольгу и по ставь в духовку прямо сейчас на 200 градусов и через час она будет готова так вот здесь еще четыре пинты шпинатного супа надо будет только сунуть его в микроволновку раз и все вот тут еще сливки для супа это конечно по желанию кому как нравится так что еще ага салат с авокадо он уже стоял у меня в холодильнике я просто подрезала немного авокадо надо сбрызнуть лимоном чтоб не потемнел лимон я тоже принесла и еще я подумала мало ли у тебя в доме нет хлеба в общем я купила три буханки оливкового да и еще пачку сливочного масла несоленого кстати завтра вечером я как раз собиралась к Сьюзен и Мартину так что представь какое удачное совпадение я как раз приготовила шоколадный мусс нет-нет никаких проблем я завтра еще сделаю что там делать просто взбить как следует но лучше всего если мусс подать с апельсинами так что я принесла упаковку там как раз шесть штук да и еще я подумала надо же чего-нибудь сладенького к кофе вот так что я принесла коробочку мятных «Бендикс» я же знаю что вы обязательно будете пить кофе правда я была не уверена есть ли у тебя молоко так что вот здесь полпинты обезжиренного я подумала ты цельного все равно не захочешь лучше обезжиренное так в общем не знаю как думаешь достаточно чтобы вы тут не умерли с голоду?

Мама с трудом ставит здоровенную корзину для пикников рядом с собой и улыбается: улыбка широкая и яркая, как полумесяц. Я поражена, так как вдруг понимаю, как же редко она улыбается.

— Спасибо, мам. Правда, спасибо. Потрясающе! Я обязательно всем скажу, что это ты. Чест ное слово, мне так неудобно, особенно после того, что я наговорила тебе в выходные.

Мама уже вовсю занимается разгрузкой корзины.

— То было совсем другое, — говорит она наконец. — Ладно, я лучше пойду. А кто будет на этом твоем ужине?

— Энди и еще пара друзей. Он бы обязательно вышел поздороваться — только он в душе.

— Что ж, не буду ему мешать, — остроумно отвечает мама, словно я предложила, чтобы она обязательно заглянула в ванную. — Приятного вам вечера.

— Спасибо. Ой, подожди, я выпишу тебе чек.

В первый раз за сегодняшний день мама выглядит оскорбленной.

— Только не за еду, — громко говорит она. — Никогда — за еду!

Мама уходит, и я вдруг понимаю, что время уже без двадцати восемь. Быстро сую лазанью в духовку, а суп — в микроволновку, и бегу к себе в комнату, чтобы подготовиться. Подготовиться — к чему? К тому, чтобы сыграть роль мученицы? Нет. Подготовиться к тому, чтобы стать мученицей. Подкрашивая губы помадой, смотрю на свое отражение в маленьком зеркальце и думаю: знаете, а не такая уж и несимпатичная мордашка. Конечно, не помешает чуток припудрить, но мордашка определенно неплохая. Пялюсь на себя в зеркало до тех пор, пока оно не запотевает от моего дыхания. Я так долго играла роль мученицы: не ела, не любила, не жила. Но, судя по всему, именно это и было мне нужно: я сама выбрала эту роль. И что, все равно считается, что это мученичество? Думаю — нет.

Вот предложить Энди Алекс на тарелочке с лазаньей, — вот это настоящее мученичество. Впервые в жизни я чувствую, как горит все внутри, и это ощущение мне ни чуточки не нравится.

Ровно в восемь, минута в минуту, Робби стучит в дверь: в одной руке — лиловый шлем, в другой — бутылка шампанского.

«Вот уж что нам точно не понадобится», — так и хочется сказать мне.

Но вместо этого я улыбаюсь: