Чтение онлайн

— Ты очень независимый молодой человек, — наконец произнесла она. — И я горжусь тем, что ты мой сын.

— Спасибо, — поблагодарил я, рассматривая дырку на джинсах, на коленке.

— Хочешь послушать стихотворение, над которым я работаю? Это всего лишь первый вариант — совсем черновой, — но речь идет о моем путешествии в собственный внутренний мир и о том, как мне удалось установить связь с собственным творческим подсознанием.

Мне кажется, тебе это может оказаться полезным, раз ты начинаешь путь свободного и очень умного молодого человека.

Сам я открылся лишь доктору Финчу и матери, однако, как мне кажется, другие тоже кое-что подозревали. Недавно, например, Агнес вошла в телевизионную комнату.

Моя голова лежала на коленях Нейла.

— Что здесь происходит? — закричала она, и Нейл попросил ее не лезть не в свои дела.

— Ничего такого особенного, — добавил он. Он так разозлился, что даже затрясся. А когда она вышла, мы оба встали, и он прижался ко мне. Прижался настолько сильно, что я даже намочил штаны.

Я пробыл в больнице две недели. Когда меня выписали, доктор Финч отправился в управление по образованию Амхерста и объяснил, что я совершил попытку самоубийства и теперь мне придется полгода находиться вне школы, под его пристальным наблюдением.

Кажется, все получилось, потому что они перестали звонить.

Через три дня после моего возвращения мать вошла в кухню, где я курил и жарил в чугунной сковородке ветчину.

– — Ты проводишь в доме Финчей много времени, — начала она.

— М-мм, х-мм, — ответил я, не имея желания объяснять, что торчу у Финчей из-за нее.

— Мне кажется, это хорошо, что ты проводишь так много времени в большой компании.

Думаю, что это было правдой. Мне нравилось, что в любое время суток можно было найти кого-то, кто не спит. Всегда кто-то болтался без дела и был готов развлечься.

— А я в настоящее время так истощена эмоционально. Безжалостно сражаюсь в поисках своего истинного Я — окончательно, раз и навсегда.

—Да.
– отреагировал я, вилкой переворачивая на сковороде полоски ветчины.

— Ну и, разумеется, наши с Ферн отношения поглощают массу энергии и вызывают огромный стресс.

—Ты мне не передашь несколько бумажных полотенец?

— Мне очень трудно быть такой матерью, которая тебе необходима, — прижалась она, протягивая пачку полотенец.

— М-мм, х-мм.

— Поэтому мы серьезно обсудили все с доктором и пришли к выводу, что это — лучший выход. — Она помахала перед моим носом какой-то бумагой.

— Что такое?

—Хорошая новость. Доктор согласился стать твоим законным опекуном.

Я застыл от неожиданности. Потом с недоверием взглянул на нее.

— Чего?

— Сейчас это действительно лучший вариант. И он сам, и вся его семья могут оказать тебе то внимание, в котором ты так нуждаешься. — Она накрыла ладонью мою руку. — Опостен, доктор очень тебя любит. Он считает, что ты обладаешь огромной страстью и волей к жизни. Когда мы с ним говорили, он сказал мне: «У Огюстена очень мощное ощущение собственной личности. Он сможет сделать в этой жизни все, что захочет».

— То есть ты посылаешь меня куда подальше, — заметил я.

— Нет, — нежно возразила она. — Я просто делаю то, что считаю наилучшим и для тебя, и для нас обоих. Я тебя очень, очень люблю. И навсегда останусь твоей матерью.

А ты всегда будешь моим сыном.

Пара подписей — и доктор Финч уже не был просто психотерапевтом, лечившим мою мать. Он стал моим отцом.

Потолок в кухне был слишком низким. Он давил на нас. Он стал источником нашего жизненного несчастья.

— Ненавижу — неожиданно произнесла Натали.

— Что? — уточнил я, думая, что она имеет в виду потолок — сам я относился к нему именно так.

— Жизнь, — коротко ответила она. Не так, как жалуются на свою жизнь подростки, крича, что она ужасна, что она им опостылела и они хотят другой. Она произнесла это с простотой, не свойственной пятнадцатилетним, с той простотой, с которой обычно опускают руки люди куда старше. А потом раскрывают ладонь и насыпают в нее целую горсть таблеток. Она произнесла свои слова именно таким тоном.

Я выдохнул, и в воздух поднялась тоненькая струйка дыма от «Мальборо лайт». Потом образовалось небольшое светло-серое облачко — единственный движущийся объект в комнате. Оно начало подниматься к потолку, словно ночная бабочка, летящая на свет. Мы сидели совершенно неподвижно, словно во что-то вслушивались.

За окном уже стемнело. Мое место было сбоку от окна, и поэтому своего отражения в стекле я не видел, только остальную кухню, и потому чувствовал себя вампиром. Я был невидимым и летел на волшебных крыльях.

— За что ты ненавидишь жизнь? — спросил я, хотя и так все знал. Знал, что ответ заключается в Теренсе Максвелле.

— О! — Вздох прозвучал тихо и неуверенно, словно взятая на пробу нота.-— Теренс. — Произнеся это имя, она как-то вся съежилась.

Я подумал, что вот, мы опять вернулись к началу.

В прошлом году Натали с Теренсом «расстались», если выражаться общепринятым языком. Только после того, как они расстались, я узнал об этих двоих полную и совершенную правду; понял, какими на самом деле были их отношения. Я знал, что Теренсу сорок три, что он полупрофессиональный теннисист и пациент доктора Финча. Но я не знал, почему ему пришлось начать лечение: дело в том, что его мать, алкоголичка, насмерть сгорела в собственном кресле. Она была совершенно пьяна и уронила сигарету. Да, и еще, Теренс и его мать были любовниками. По словам Натали, Теренс не сумел смириться с тем, что так и не смог достичь вершин в своем деле и стать профессиональным теннисистом. Мать оказалась единственным человеком, способным его утешить.

Когда доктор обнаружил, что Теренс — миллионер, он быстро сообразил, сколько будет дважды два: с одной стороны, имелась его собственная непокорная дочь, ас другой — бестолочь-миллионер, который даже зимой бегал в теннисных шортах.

Натали с Теренсом стали любовниками с первой же недели знакомства. Ему был сорок один год, а ей — тринадцать. Очень скоро она переехала к нему, в его большой дом.

Теренс стал официальным опекуном Натали. Так что для посторонних глаз и умов они представали как отец и дочь. И все в это верили. Или, по крайней мере, делали вид, что верили.

Кроме доктора. Он знал, что они любовники, но, разумеется, считал, что в тринадцать лет человек уже в состоянии сам собой распоряжаться.

Однако настал день, когда Теренс разукрасил лицо Натали синяками, и в шестнадцать лет она в отчаянии прибежала домой. Естественно, люди вокруг начали задавать разные вопросы. И все вылезло на поверхность. Все синяки и ссадины, все скандалы, все пинки, которыми он награждал Натали, и все дикие слова, которыми он ее обзы-вал. В круговороте семейных неурядиц проблемы Натали оказались самыми острыми.