Чтение онлайн

Закипала вода в котелке. Заваривали чай. Бросали туда еловую веточку для запаха и вкуса. К чаю были орехи, сушеные абрикосы, кусочки шоколада, печенье. У костра сидели молча, смотрели на огонь, слушали тишину леса, потрескивание дров в костре.

В лесу были свои правила поведения: не орать, не шуметь и вообще много не разговаривать. Топор в живые деревья не втыкать. Ничего за собой на стоянке не оставлять. Отец вообще говорил мало. Если что-то объяснял, то коротко и доходчиво. Голос никогда не повышал. Достаточно было колючего взгляда или коротко брошенного замечания — запоминалось надолго. Иногда он что-нибудь рассказывал. Историй у него было много — про путешествия, про охоту, про повадки зверей. Слушала затаив дыхание — только б не замолчал.

Когда начинало смеркаться, собирались в обратный путь. Костер закидывали снегом, оставшиеся лесины ставили стоймя к дереву — пригодятся в следующий раз. Стоянка оставлялась чистой.

Дома одежда и волосы пахли костром. Хотелось, чтобы этот запах подольше не выветривался.

Весной и летом мы ходили в поход с ночевкой. Ехали на электричке до станции Морозки, оттуда долго шли пешком через лес. Там у отца тоже было свое место.

В весеннее время по пути мы с интересом дрызгались в прогретых солнцем талых лужах, рассматривали лягушачью икру, головастиков, тритонов, закорючки комариных личинок. Лягушек, головастиков и икру я иногда притаскивала домой и запускала в ванну. Было интересно наблюдать, как икринки увеличивались в размере, и внутри начинали просматриваться свернутые в колечко головастики, а у подросших уже головастиков таинственным образом растворялись хвосты и отрастали задние лапы. Катя на меня ругалась:

— У всех дети как дети, а эта бог знает что такое — тащит в дом всякую нечисть, ни постирать, ни помыться. А еще девочка называется. Вот мать придет и тебе задаст!

Но мама относилась к этому философски и с пониманием и никогда не мешала мне исследовать жизнь.

В лесу отец обращал мое внимание на всякую интересную растительность, говорил названия первых цветов. Первыми на открытых проталинах появлялись желтые головки мать-и-мачехи, в лесу зацветали белые ветреницы, куртинки синеньких фиалок, в заболоченных местах желтела яркая калужница, чуть позже зацветали сиреневые хохлатки, разворачивали свои тугие трубочки ландыши, пестрела разноцветными цветочками медуница.

Если мы находили в лесу большой муравейник, то некоторое время наблюдали, как работяги-муравьи снуют взад-вперед по своим тропам, таская всякую всячину — мелкие веточки, жуков, гусениц. Отец показал, как можно сделать себе кислую палочку. Нужно взять прутик, очистить его от коры, положить на муравейник и покрутить. Рассерженные муравьи облепляли прут и, выгнув брюшки, брызгали в воздух тонкими струйками муравьиной кислоты.

Потом прутик надо было обтрясти от прилипших муравьев, и можно идти и лизать его — он был очень кислый.

На нашей лагерной стоянке, как правило, обнаруживались дрова и колышки для палатки, оставленные с прошлого раза. Отец всегда ставил палатку входом к костру. После еды он уходил в лес побродить и пофотографировать.

В наступающих сумерках заводили свой хор лягушки. На фоне красного закатного неба «тянули» вальдшнепы: сначала раздавался свист крыльев, потом характерное «хорр-хорр» — быстро проносились птицы. Тяга длилась недолго, небо быстро гасло. Отец рассказал, что вальдшнепы — это такие кулики, у них длинный нос и глаза на затылке. Так я и представляла их с глазами на затылке, пока не увидела вблизи. Это оказалось похоже на правду.

Вечером мы долго сидели у костра, шевелили палкой угли, закапывали в них картошку. Спать ложились всегда головой к выходу. Если не было комаров, палатку не застегивали. Можно было долго лежать и слушать звуки ночного леса, смотреть на мерцающие в темноте угли. От костра шло живое тепло. Впереди ждал новый интересный день.

Было у отца удивительное свойство — ненавязчиво, между делом прививать определенные качества, ценности и навыки так, что они оставались на всю жизнь. Я до сих пор, так же как и он, развожу костер, могу молча часами сидеть у огня, трепетно отношусь к хорошим ножам и топорам, подбираю свитки сухой березовой коры — когда-нибудь пригодится на растопку.

Осталось бережное отношение к лесу и всему живому, умение видеть красоту и в пейзаже, и в капле росы на цветке. Такое же влияние он оказывал на многих людей, соприкасавшихся с ним в жизни.

Лет в двенадцать у меня начались странные явления. В первые 15–20 минут после пробуждения от сна у меня стали непроизвольно дергаться руки. Я не понимала, что это такое, и не обращала на это внимания. Со временем судороги усилились. Я стала проливать на себя чай во время завтрака, иногда у меня из рук вылетали разные предметы. Потом это перешло на ноги.

Судорога длилась доли секунды, я не успевала отключаться, но резко подгибались коленки, и я стала падать. Дальше скрывать это было невозможно. Мама всполошилась и начала водить меня по врачам. В конце концов поставили диагноз: эпилептиформный синдром.

Мне прописали несколько лекарств, среди них был фенобарбитал. Он подавлял активность коры головного мозга, и судороги должны были прекратиться. Принимать его нужно было постоянно, постепенно увеличивая дозу. Пропускать или резко бросать нельзя.

Судороги ослабли, но сидели очагом в моем мозгу и иногда вылезали наружу, особенно если я не высыпалась. Фенобарбитал я принимала в течение пяти лет. Вместе с судорогами подавлялась и моя мозговая активность. Стало труднее запоминать школьный материал, появились вялость, сонливость. В школе съехала на тройки. Начались сильные головные боли, которые длились иногда по три дня. Я не могла ни шевелиться, ни говорить, свет резал глаза, руки и ноги холодели. Мир вокруг исчезал, оставались мрак и нестерпимая головная боль, которой, казалось, не будет конца. Мама сидела рядом, растирая мне ноги. Таблетки не помогали. Тогда вызывали неотложку, и мне вкалывали в вену новокаин. Боль отпускала.

(Позже, уехав на Байкал, я бросила принимать таблетки, сказав себе, что природа и здоровый образ жизни меня вылечат. Так и произошло. Судороги прекратились и больше никогда не повторялись.)

После пятого класса, когда мне было тринадцать лет, мама отправила меня в июне на Кавказ. Сама она должна была приехать следом через неделю, чтобы идти со мной через перевал в Сванетию.

Это было мое первое самостоятельное путешествие.

Меня посадили в самолет, поручив стюардессам за мной присматривать, а в Минеральных Водах меня встречали наши знакомые, у которых я и должна была остановиться. До сих пор я была на Кавказе только зимой. Каждый год на зимние каникулы мы с мамой ездили на Кавказ в Терскол кататься на горных лыжах. Так как оба родителя были горнолыжниками, нас с сестрой рано поставили на лыжи. Эти поездки были для нас радостным событием, и я всегда с нетерпением ждала наступления зимних каникул.

Теперь я оказалась здесь летом и была радостно возбуждена, ощутив горячее солнце и увидев покрытые цветами зеленые склоны и бегущие с гор ручьи. Если подняться на подъемнике повыше, то можно было кататься на лыжах. Мокрый крупнозернистый снег сверкал на солнце и слепил глаза, было так жарко, что я могла кататься в одной майке или даже вообще в купальнике. Съехав вниз, где полоса снега заканчивалась, можно было побегать по траве. Кругом цвели рододендроны. Все это было ново и сказочно. Наши знакомые, у которых я жила, отпустили меня «на вольный выпас», так как деться со склона горы я никуда не могла.