Чтение онлайн

— А он… соскочит?

Орнстед пожал плечами.

— Ты же знаешь, на что он напирает: его десятилетиями держали фактически на положении пленника, он ни к чему не причастен, о преступлениях Братства и всех, кто с ним связан, слыхом не слыхивал. И ни к каким убийствам его напрямую привязать нельзя, и двери в подземном его логове запирались снаружи на засов.

— Но он был в моем доме, когда они пытались меня убить.

— А доказательства где? К тому же ты был частично оглушен. Да еще и не видел проповедника толком, сам же рассказывал.

— Но его видела Рэйчел.

— Да, видела. Но ее только что саму ударили по голове, и у нее на глазах была кровь. Она сама соглашается, что многое из того, о чем там говорилось, не помнит. К тому же вслед за тем он ушел.

— Возле Игл-Лейка есть ямища, где найдены останки семнадцати тел, вся его паства.

— Он утверждает, что между семьями завязалась жестокая драка. Сначала все схватились между собой, затем напустились и на его семью. Убили жену. Дети были вынуждены как-то вступиться. По его словам, сам он в день побоища находился в Преск-Айле.

— Он напал на Ангела, истязал его.

— Фолкнер отрицает; говорит, это сделали дети, а его заставили смотреть. К тому же твой друг сам отказывается давать свидетельские показания, и даже если вызвать его в суд по повестке, любой, даже самый грошовый юрист мигом припрет его к стенке. Так что свидетель из него никакой. Да и ты, если на то пошло, в этом плане далеко не идеален.

— Это почему?

— Слишком уж вольно обращался со своей пушчонкой. И даже если против тебя не выдвинули встречных обвинений, это не значит, что все окончательно закрыли глаза на твои действия. Можешь быть уверен, адвокатская команда Фолкнера знает о тебе все. Она будет давить на то, что ты вторгся в чужие владения, все и вся там перестрелял; бедный старик едва успел уйти живым.

Я оттолкнул от себя кофейную чашку.

— Так ты только затем меня и позвал, чтобы все мои доводы окончательно похерить?

— Здесь они похерятся или на суде, разницы нет. Ситуация тревожная. И может статься, у нас есть и иные причины для беспокойства.

Я ждал, что он скажет.

— Его юристы подтвердили, что подали прошение в верховный суд о выходе их подзащитного под залог. Решение должно быть принято в течение десяти дней. Мы думаем, ответственным судьей может оказаться Уилтон Купер, а это не самый лучший вариант.

Уилтону Куперу остались считаные месяцы до пенсии, но он до последнего дня будет занозой в заднице у прокуратуры. Упрямый, непредсказуемый, он еще и враждовал с прокурором в личном плане (история, корни которой терялись в тумане времен). Паче того, в прошлом он высказывался против упредительного залога и вполне компетентно защищал права обвиняемых, жертвуя ради этого правами общества в целом.

— Если делом займется Купер, — сказал Орнстед, — останется лишь гадать, в каком направлении оно пойдет. Доводы Фолкнера яйца выеденного не стоят, но чтобы их гарантированно разрушить, нам нужно собрать улики, а на это могут потребоваться годы. Ты видел его камеру: этого фанатика посади хоть в пекло, он и его заморозит. И теперь его адвокаты наняли независимых экспертов, у которых уже готово заключение, что продолжительное содержание под стражей может негативно сказаться на здоровье Фолкнера — неровен час, помрет. Если же перевести его в Огасту, то можно смело застрелиться: они мигом начнут разматывать тему психической невменяемости проповедника. В ИУМе условий для его содержания нет, так что куда его девать, помимо Томастона? В окружную кутузку? Ха-ха. В общем, нам светит суд без надежных свидетелей и с недостаточным числом улик для того, чтобы дело было непробиваемым. Да еще и с подсудимым, который теоретически может откинуть копыта еще до приезда в зал суда.

Оказывается, все это время я сжимал ручку кофейной чашки так, что на пальцах от нее остались вмятины. Я отпустил ее и посмотрел, как кровь вновь прилила в побелевшие места.

— Если он выйдет под залог, то сбежит, — сказал я. — Дожидаться суда не станет.

— Как знать.

— Тут и гадать нечего.

Мы оба сгорбились за столом, одновременно уяснив невеселую суть. Старики у окна уставились в нашу сторону, возможно, почувствовали возникшее между нами напряжение. Я распрямился и тоже на них посмотрел, да так, что они мигом вернулись к своему прежнему занятию.

— Хотя, если вдуматься, — подал голос Орнстед, — Купер и тот не согласится на залог меньше семизначного, а я не думаю, что Фолкнер располагает суммами такого порядка.

Все активы Братства были заморожены, а прокуратура по бумагам пыталась выйти на тайные счета, если таковые существовали. Но ведь кто-то оплачивал адвокатов Фолкнера, и на открытый спецсчет в его защиту стекались деньги от удручающего количества ультраправых экстремистов и религиозных фанатиков.

— А нам известно, кто организовал тот фонд защиты? — поинтересовался я.

Официально он находился в ведении какой-то третьесортной юридической конторы из Саванны, штат Джорджия, принадлежащей некоему Мюрену. Как-то слабо верилось, что такими делами заправляет кучка сомнительных стряпчих-южан из офиса с просиженным диванчиком. Отдельно действовала собственная команда адвокатов Фолкнера, возглавляемая Джимом Граймсом. Невзирая на манерность, Джим Граймс котировался как один из лучших крючкотворов во всей Новой Англии. Такой даже рак заговорить может. И стоит отнюдь не дешево.

Орнстед сделал долгий, пахнущий кофе и никотином выдох.

— И вот наконец оставшиеся дурные вести. Пару дней назад к Мюрену приходил посетитель по имени Эдвард Карлайл. Телефонные распечатки показывают, что с той поры, как поднялась вся эта буча, они контактировали фактически ежедневно. А Карлайл является одним из учредителей фонда.

Я пожал плечами:

— Мне это имя ничего не говорит.

Орнстед отбарабанил пальцами по столешнице что-то вроде джиги.

— Эдвард Карлайл — правая рука Роджера Бауэна. А Роджер Бауэн…

— Законченный подонок, — договорил за него я. — И расист.

— И еще неонацист, — добавил Орнстед. — Для него время дзинькнуло и остановилось году эдак на тридцать девятом. Во типус. Наверное, специально держит у себя акции на газовые печи в надежде, что котировки поползут вверх, когда опять пойдут дела на старом фронте «окончательного решения». Насколько нам известно, за фондом защиты стоит именно Бауэн. Несколько лет назад он вдруг притих, но теперь какая-то сила вытащила его из-под камня. Выступает с речами на митингах, марширует, трясет кружкой для пожертвований. Впечатление такое, что ему не терпится вывести Фолкнера на улицы.

— А зачем?

— Это мы и пытаемся выяснить.

— У Бауэна база, кажется, в Южной Каролине?

— Он дрейфует между Каролиной и Джорджией, но в основном пасется где-то у Чаттануги, у реки. А что, ты планируешь туда наведаться?

— Может статься.

— Зачем, позволь спросить?

— Друг познается в беде.

— Хуже некуда. Что ж, коль окажешься там, сможешь спросить у Бауэна, отчего Фолкнер ему так дорог. Хотя я бы тебе этого не рекомендовал. Не думаю, что ты значишься первым в списке лиц, с кем он хотел бы познакомиться.