Чтение онлайн

Впервые Плохой Человек продал Эйнджела, когда тому было восемь лет. Покупатель вручил ему ящик «Уайлд Терки» в обмен на сына, а пять часов спустя привез его домой завернутым в одеяло. Ребенок всю ночь не мог уснуть в своей кровати, лежал, уставившись в стену, и боялся, что если он случайно моргнет, то в тот же миг, этот человек вернется. Он боялся пошевелиться, потому что боялся боли, которую чувствовал внизу.

Плохой Человек накормил его кусочками сухофруктов и детским питанием «Беби Рут» в качестве особого лакомства.

Даже сейчас, оглядываясь назад, Эйнджел не мог точно вспомнить, сколько дней прошло подобным образом. Все повторялось чаще и чаще, а число бутылок, в которое оценивался ребенок, становилось все меньше и меньше, пачка счетов — все тоньше и тоньше. К четырнадцати годам, после нескольких попыток побега, которые заканчивались жестоким наказанием со стороны Плохого Человека, Эйнджел влез в кондитерский магазин на Юнион-стрит, всего в нескольких кварталах от 74-го участка, и украл две коробки детского питания «Беби Рут», а затем жадно набивал им рот в тихом уголке на Хикс-стрит, пока его не начало рвать. Когда полиция нашла его, колики в животе были настолько жестокими, что он едва мог идти. Ограбление дало ему двухмесячную передышку в тюрьме для несовершеннолетних, куда мальчишка угодил за то, что разбил витрину, когда влезал в магазин, и потому, что судье хотелось примерно наказать кого-нибудь в свете растущей детской преступности. Когда, наконец, Эйнджела выпустили, Плохой Человек ждал его у ворот тюрьмы, а еще двое сидели и курили в их запущенной грязной квартире.

На сей раз не было никаких конфет.

В шестнадцать он ушел, сел в автобус, направлявшийся за реку, в Манхэттен, и почти четыре года провел на самом дне. Ему случалось спать в грязи, снимать комнату в многоквартирных домах с опасными соседями; он поддерживал себя, нанимаясь на любую работу и все чаще занимаясь воровством. Он помнил блеск ножей и звуки выстрелов, крики женщин, постепенно переходящие в стоны, когда они погружались в бессознательность или вечное молчание. Имя Эйнджел стало частью его побега, прикрытием его прежней личности, таким же, как новая кожа змеи, которая серебрится под сбрасывамой старой.

Но по ночам он все еще представлял себе, как придет Плохой Человек, проберется сквозь пустые коридоры, комнаты без окон, прислушается к дыханию своего сына и будет держать в руках ненавистные конфеты. Когда же, наконец, Плохой Человек умер — сгорел заживо в огне, который уничтожил его квартиру и тех, кто жил в квартире над ним, потому что уснул с сигаретой, — мальчик-мужчина узнал об этом из газет и расплакался, сам не зная почему.

В жизни, которая и так была полна неудач, боли и унижений, Эйнджел всегда оглядывался на день 8 сентября 1971 года, когда события развивались от плохого не просто к худшему, а к самому худшему. Именно в этот день судья приговорил Эйнджела и двух его сообщников к принудительным работам по добыче никеля в Аттике за участие в ограблении склада в Куинсе. Выбор места заключения был отчасти продиктован тем, что двое из обвиняемых напали на судебного пристава в коридоре после того, как он предложил, чтобы к концу дня их уложили лицом вниз на койки с завязанными ртами. Эйнджел, которому тогда было девятнадцать, оказался самым молодым из них троих.

Отправиться в исправительную колонию Аттики, в тридцати километрах к востоку от Буффало, уже само по себе плохо. Аттика была адом: ее переполняла жестокость, и с минуты на минуту эта бочка с порохом была готова взорваться. И она взорвалась 9 сентября 1971 года, на следующий день после того, как Эйнджел появился в тюремном дворе, и удача окончательно отвернулась от парня. Осада Аттики привела к тому, что заключенные захватили несколько блоков колонии, при этом погибли сорок три человека и еще восемьдесят были ранены. Большинство погибших и раненых пострадали от решения, принятого губернатором Нельсоном А. Рокфеллером, — отбить у заключенных тюремный дворик Д, используя все доступные средства и силы. Канистры слезоточивого газа пролились дождем на обитателей этого сектора, а затем начался обстрел, беспорядочная пальба по толпе из двенадцати сотен человек, в том числе по бойцам правительственных войск, вооруженным автоматами и дубинками, которые успели просочиться на территорию колонии. Когда дым и газ улеглись и рассеялись, одиннадцать охранников и тридцать два заключенных были мертвы. Последовавшая расправа была скорой и безжалостной. Заключенных избивали, заставляли есть грязь, им угрожали кастрацией. Человек по имени Эйнджел провел большую часть осады, скрываясь в своей камере, в ужасе от собственных сокамерников ничуть не меньшем, чем от неумолимого наказания, которое последует для всех, принявших участие в бунте, когда тюрьма будет отбита войсками. Его заставили ползти голым по двору, усыпанному осколками стекла, а охрана наблюдала за этим. Когда он остановился, не в силах терпеть боль в животе, руках, ногах, охранник Хайд подошел к нему. Стекло хрустело под его тяжелыми сапогами. Он встал обеими ногами на спину Эйнджелу...

Спустя почти 30 лет, 28 августа 2000 года, федеральный судья Майкл А. Телеска из Окружного федерального суда в Рочестере, наконец, разделил сумму в 8 миллионов долларов между пятью сотнями бывших заключенных Аттики и их родственниками — компенсацию за события, которые последовали за восстанием и осадой. Рассмотрение дела было отложено на 18 лет, но в конце концов некоторые из двухсот истцов сумели поведать свои истории на открытом слушании. В их числе был и Чарльз Б. Уильямс, которого избили так жестоко, что ему пришлось ампутировать ногу. Имени Эйнджела не было в списке подавших коллективный иск, потому что он никогда не верил, что от американского правосудия можно ожидать репараций. Следующий срок после Аттики, еще четыре года, он отсидел в Рикерсе. Когда он вышел после этой последней отсидки, он был совершенно разбит, в депрессии и на грани самоубийства.

А потом однажды жаркой августовской ночью он заметил открытое окно в квартире в Верхнем Вест-Сайде и воспользовался пожарным ходом, чтобы пробраться в здание. Квартира была роскошная, полторы тысячи квадратных футов, с персидскими коврами, постеленными прямо на голые доски пола. Небольшие африканские поделки были со вкусом расставлены на полках и столиках. Здесь оказалась и коллекция виниловых дисков и компактов с музыкой в стиле кантри. Все это вместе взятое заставило Эйнджела заподозрить, что он забрался в квартиру Чарли Прайда — известный притон наркоманов, употребляющих крэш.

Он прошелся по всем комнатам и не нашел никого, они были совершенно пусты. Позже он будет удивляться, как не заметил того парня. Действительно, квартира была огромная, но он внимательно обследовал ее. Он открывал шкафы, даже заглядывал под кровать и не нашел там пыли. Но, когда он уже собирался поднять телевизор и вынести его через черный ход, низкий голос за его спиной произнес:

— Парень, ты самый тупой из тупых грабителей со времен Уотергейта.

Эйнджел обернулся. С голубым банным полотенцем вокруг талии в дверях стоял самый высокий чернокожий, которого Эйнджелу когда-либо приходилось видеть вне баскетбольной площадки. Он был не меньше двух метров и пятнадцати сантиметров ростом и совершенно лишен растительности на груди и ногах. Его тело представляло собой сплошные валики мышц, без единой капельки жира. В правой руке чернокожий гигант держал пистолет с глушителем, но не оружие испугало Эйнджела — он пришел в ужас от взгляда этого парня. Это не были глаза психа, потому что Эйнджел повидал немало таких в тюрьме, чтобы точно знать, как они выглядят. Нет, в этом взгляде сквозили ум и наблюдательность, он был веселым и в то же время странно холодным.

Этот парень был убийцей.

Настоящим киллером.

— Я не хочу никаких неприятностей, — заверил Эйнджел.

— Как тебе не стыдно!

Эйнджел судорожно сглотнул:

— Допустим, я скажу тебе, что все совсем не так, как выглядит.

— Это выглядит так, будто ты пытаешься спереть мой телевизор.

— Я знаю, что это так выглядит, но...

Эйнджел остановился и решил, впервые в жизни, что честность в данный момент и в данном месте будет лучшей политикой.

— Действительно, это так, как выглядит, — признал он. — Я пытаюсь стащить твой телевизор.

— Нет, ты уже больше не пытаешься.

Эйнджел кивнул:

— Да уж, пожалуй, мне стоит опустить его.

И, действительно, телевизор стал казаться ему все тяжелее и тяжелее.

Чернокожий парень задумался на минуту.

— Нет, знаешь что, почему бы тебе не держаться за него? — сказал он наконец.

Лицо Эйнджела прояснилось:

— Вы считаете, что я могу забрать его?

Человек с пистолетом чуть не рассмеялся. По крайней мере, Эйнджел решил, что этот спазм лицевых мышц можно считать улыбкой.

— Нет, я сказал, что ты можешь держаться за него. Ты просто останешься здесь и будешь держать мой телевизор в руках. Но, если вдруг ты его уронишь, — его улыбка стала еще шире, — я убью тебя.

Эйнджел опять сглотнул. Ему вдруг показалось, что телевизор стал весить вдвое больше.

— Ты любишь музыку в стиле кантри? — спросил парень, подойдя к проигрывателю и включая его.

— Нет, — выдохнул Эйнджел, даже не пытаясь соврать.

Из динамиков полилась песня Грэма Парсонса «Мы смоем с себя пыль на рассвете».