Чтение онлайн

Когда все было сожжено, мы перекопали место, на котором горел костер, и разровняли его лопатами.

Мать взяла меня с собой к коменданту нашего округа, чтобы получить разрешение отправиться в Дайрен, где мы надеялись сесть на корабль, который отправлялся в Шанхай. В коридорах и на лестнице дожидались приема десятки русских, были там и другие иностранцы, как, впрочем, и китайцы. Все они говорили о советских войсках, о том, что их отдельные части уже вошли в Харбин и занялись поиском бывших белогвардейцев. Одна старуха, сидевшая рядом с нами, рассказала матери, что семья японцев, жившая по соседству с ней, боясь мести китайцев, совершила самоубийство. Мать спросила ее, что заставило японцев сдаться, но та лишь пожала плечами. Вместо нее ответил молодой человек, который сказал, что слышал, будто на японские города начали сбрасывать бомбы какого-то нового типа. Вышел помощник коменданта и объявил, что разрешения на выезд будут выдаваться лишь тем, кто пройдет собеседование с представителем коммунистической партии.

Когда мы вернулись домой, наших собак нигде не было видно, а дверь оказалась незапертой. Мать взялась за ручку, но, прежде чем открыть дверь, остановилась. Так же, как и образ матери, оставшийся в моей памяти в день похорон отца, этот миг отпечатался в сознании подобно сцене из фильма, который видел много раз: рука матери на ручке, медленно открывающаяся дверь, за ней темнота и тишина, а в душе неодолимое ощущение, что там, внутри, кто-то чужой дожидается нашего прихода.

Рука матери опустилась и нащупала мою. После смерти отца у нее всегда дрожали пальцы, но сейчас я не почувствовала дрожи. Ладонь была теплой и сильной, а пальцы, решительно сомкнувшись, сжимали мою руку. Держась за руки, мы вместе шагнули в дом. У нас было заведено снимать обувь в прихожей, но мы не стали разуваться и прошли прямо в гостиную. Когда я увидела человека, который сидел за столом, сложив перед собой искалеченные руки, то не удивилась. У меня было такое чувство, будто я наконец дождалась, что он появился у нас в доме. Мать не проронила ни слова и встретила его взгляд равнодушно. Мужчина невесело улыбнулся и кивком головы предложил нам сесть рядом. Тут мы заметили у окна еще одного человека. Это был высокий мужчина с голубыми глазами, пушистыми усами и проницательным взглядом.

Хотя на дворе стояло лето, в тот вечер ночь наступила быстро. Помню, как мать крепко сжимала мою руку, как по полу ползли последние лучи заходящего солнца и сильный ветер бил в не закрытые ставнями окна. Сначала с нами говорил Тан. Каждый раз, когда мать отвечала на вопросы китайца, его губы растягивались в напряженной улыбке. Он рассказал, что наш постоялец на самом деле был не генералом, а шпионом, который иногда выдавал себя за парикмахера. Он прекрасно говорил по-китайски и по-русски, мастерски умел изменять внешность и использовал свои навыки, чтобы собирать информацию о сопротивлении. Поскольку русские думали, что он китаец, они спокойно собирались в его парикмахерской, обсуждая свои планы и таким образом выдавая китайских товарищей. Честно говоря, я обрадовалась, что не поделилась с матерью своими догадками, когда мы с ней обнаружили в сундуке костюм генерала. Тан продолжал внимательно следить за матерью, но она так искренне удивилась тому, что он сообщил, что у него не могло возникнуть никаких сомнений по поводу ее непричастности к шпионажу японца.

Было совершенно очевидно, что мать понятия не имела, кем на самом деле был генерал и что он, кроме японского, владел другими языками. К тому же к нам никто не приходил, пока он жил у нас. Несмотря на это, Тан бросал на нас взгляды, полные ненависти. Казалось, что само наше присутствие приводило его в ярость. В глазах китайца читалось лишь одно желание: месть.

— Госпожа Козлова, вы когда-нибудь слышали о подразделении 731? — спросил он, едва сдерживая злобу, исказившую его лицо. Он удовлетворенно кивнул, когда мать не ответила. — Нет, разумеется, не слышали. Конечно, о нем не слышал и ваш генерал Мицутани, этот культурный и вежливый постоялец, который мылся каждый день и в жизни никого не убил своими руками. Но ему все равно было не по себе, когда он обрекал людей на смерть, так же как и вы, когда пригрели в своем доме человека, соотечественники которого убивали нас. У вас и у вашего генерала на руках столько же крови, сколько у целой армии.

Тан поднял руку и помахал гниющим обрубком перед лицом матери.

— Вы, русские, прикрываетесь своей белой кожей и западными обычаями и не знаете, какие эксперименты над людьми проводились в соседнем районе. Я единственный, кто выжил; один из тех, кого привязывали к столбам на морозе, и их милые чистенькие ученые доктора изучали последствия обморожения и гангрены, чтобы спасать своих солдат. Но можно сказать, что нам повезло. В конце нас всегда расстреливали. В отличие от тех, кого заражали чумой, а потом разрезали без наркоза, чтобы посмотреть, что происходит с организмом. Интересно, что бы вы почувствовали, если бы ваш череп начали распиливать, несмотря на то что вы все еще оставались в сознании? Или если бы вас изнасиловал врач, чтобы, когда вы забеременеете, разрезать вам живот для исследования зародыша…

Лицо матери перекосилось от ужаса, но она выдержала взгляд Тана и не отвела от него глаз. Видя, что ее сломить не удалось, он снова зловеще улыбнулся и, орудуя культей и локтем, извлек из папки фотографию. На ней был запечатлен человек, привязанный к столу, вокруг которого стояли врачи. Но свет отразился на середине фотографии, поэтому я не смогла все четко рассмотреть. Он велел матери взять фотографию. Взглянув на нее, она тут же отвернулась.

— Может быть, мне стоит показать ее вашей дочери? — прошипел Тан. — Ей примерно столько же лет.

Глаза матери вспыхнули. Его ненависть встретилась с ее яростью.

— Моя дочь всего лишь ребенок! Вы можете ненавидеть меня, если вам хочется, но в чем виновата она?

Мать снова посмотрела на фотографию, и у нее в глазах заблестели слезы. Однако она сдержалась и не заплакала. Тан довольно улыбнулся. Он хотел еще что-то сказать, однако в этот момент послышалось покашливание второго мужчины. Я уже почти забыла об этом русском, потому что он вел себя очень тихо и смотрел в окно, как будто его совсем не интересовало, о чем мы говорим.

Когда советский офицер обратился к матери с вопросом, мне показалось, что мы угодили в пьесу, поставленную по другому сценарию. Его не обуревала жажда мести, как Тана, и не трогали подробности из жизни и деятельности генерала. Он вел себя так, будто японцы никогда и не захватывали Китай; он пришел к нам по иной причине: ему хотелось вцепиться в горло моему отцу, но, поскольку его не было, принялся за нас. Все его вопросы касались семей матери и отца. Он будто заполнял анкету, уточняя стоимость нашего дома и любопытствуя по поводу сбережений матери. После каждого ее ответа он нарочито шумно вздыхал.

— Что ж, — наконец произнес он, оценивающе посматривая на меня сквозь желтые стекла своих очков. — В Советском Союзе у вас бы ничего этого не было.

Мать спросила, что он имеет в виду, и офицер, не скрывая неприязни, ответил:

— Она — дочь полковника русской империалистической армии, человека, который поддерживал царя, приказавшего стрелять из пушек в собственный народ. В ней течет его кровь. А вы, — процедил он сквозь зубы, покосившись на мать и презрительно усмехнувшись, — для нас не представляете большого интереса, однако, похоже, очень интересуете китайцев. Им нужно на ком-то показать, как они поступают с предателями. Советский Союз сейчас нуждается в рабочей силе. Нам нужны молодые, здоровые работники.

Ни один мускул не дрогнул на лице матери, она только крепче сжала мою руку, так что побелела кожа и кости вдавились друг в друга. Но я сдержалась и не вскрикнула от боли. Мне хотелось, чтобы она никогда не отпускала меня и всегда сжимала мою руку так же сильно.

Когда от боли в руке я уже едва не теряла сознание и комната начала плыть перед глазами, советский офицер заявил, чего они хотят: жизнь дочери в обмен на жизнь матери. Русский получал молодого здорового работника, а китаец удовлетворял жажду мести.

Я поднялась на носки, пытаясь дотянуться до вагонного окна и прикоснуться кончиками пальцев к протянутой руке матери. Она всем телом прижалась к окну, чтобы быть как можно ближе ко мне. Боковым зрением я заметила Тана и советского офицера, стоявших у машины. Дожидаясь, когда можно будет забрать меня, Тан ходил взад и вперед, как голодный тигр. На станции царила суматоха. Престарелая пара никак не могла распрощаться с сыном, и советский солдат отпихивал их, заталкивая юношу в вагон, причем толкал его в спину так, будто это был не человек, а мешок картошки. Оказавшись в вагоне, парень обернулся, но за ним уже напирали другие люди, и ему так и не удалось последний раз посмотреть на родителей.