Чтение онлайн

— Порочен, — закончила я. — Ваш любимчик, ваш золотоволосый ангелочек превратился в злобное порочное существо. Милый, очаровательный щеночек вырос и стал злющим псом с отвратительным нравом. У Георга с рождения имелись дурные задатки, а вы его еще больше испортили. Ты не оберешься с ним хлопот, Эдуард, помяни мое слово. И тебе все равно придется с ним что-то решать. Ведь он и сейчас отвечает на твое доброе к нему отношение тем, что плетет против тебя интриги.

— Но может, — вздохнул Эдуард, — он еще поймет…

— Он никогда ничего не поймет, — отрезала я. — А тебе опасность со стороны Георга перестанет грозить, только если его не будет в живых. Тебе придется это сделать, Эдуард. Остается только выбрать, где и когда.

Эдуард встал, потянулся и подошел к моей постели.

— Давай-ка я уложу тебя, — предложил он, — а потом уже отправлюсь к себе. Хоть бы скорей этот ребенок появился на свет и мы могли снова спать вместе.

— Погоди минутку, — попросила я.

Низко склонившись, я смотрела на угли. Я, наследница богини вод, никогда особенно не умела считывать с языков пламени и рисунков золы, но в сиянии углей мне отчетливо виделась наглая физиономия Георга, а у него за спиной возвышалось какое-то здание, темное, как дорожный столб, — наверняка Тауэр, который я всегда воспринимала как нечто мрачное, как обитель смерти. Но уверена я ни в чем не была и, пожав плечами, решила, что, возможно, мне просто показалось.

Я встала, шагнула к кровати и нырнула под одеяло. Эдуард взял меня за руки, чтобы поцеловать перед сном, и удивленно воскликнул:

— Да ты же совсем замерзла! А мне казалось, огонь в камине горит достаточно жарко.

— Я ненавижу это место, — пробормотала я.

— Какое место?

— Лондонский Тауэр. Я его ненавижу!

Дружок Георга, колдун и предатель Бардетт, на эшафоте в Тайберне заявил, что невиновен, но был освистан толпой и повешен. Однако самого Георга эта казнь явно ничему не научила: он в ярости вскочил на коня и помчался из Лондона в Виндзор, где предстал перед Королевским советом, не просто повторив все обвинения, выдвинутые Бардеттом в адрес Эдуарда, но и выкрикнув их королю в лицо.

— Не может быть, — промолвила я, совершенно потрясенная.

Мы с Энтони сидели у меня в спальне, оставив фрейлин в просторной гостиной, — мне хотелось спокойно выслушать рассказ брата о шокирующем поведении Георга.

— Да, именно так все и было. — Энтони прямо-таки задыхался от смеха, пытаясь изобразить эту сцену. — Эдуард, разумеется, тоже рассвирепел, вскочил и возвысился над Георгом, как башня высотой в семь футов. Члены Совета пришли в ужас. Ты бы видела их лица! У Томаса Стэнли отвисла челюсть, и он, как рыба, хватал ртом воздух. А наш благочестивый братец Лайонел обеими руками вцепился в свой крест на груди. Но Георг, точно разъяренный петух, все наскакивал на короля, все продолжал с интонациями плохого актеришки выдавать то, что запомнил из речи Бардетта, — хотя, по-моему, он сам же эту речь и сочинил. Разумеется, для половины присутствующих все это казалось полной бессмыслицей; они явно не понимали, что Георг, как жалкий фигляр, просто повторяет за Бардеттом. А уж когда он вдруг заявил: «Я человек старый и мудрый», — члены Совета окончательно смутились.

Я даже взвизгнула от хохота.

— Да ну, Энтони! Не может быть!

— Клянусь тебе. И никто из нас толком не соображал, что происходит, за исключением Эдуарда и Георга. А потом Георг обозвал твоего мужа тираном.

Мой смех тут же смолк.

— В присутствии Королевского совета?

— Да. Тираном и убийцей.

— Он прямо так и сказал?

— Да. Прямо королю в лицо. Не помню только, что в этот момент имелось в виду. Кажется, гибель Уорика.

— Нет, — возразила я. — Явно что-то куда более неприятное.

— Неужели дело касалось Эдуарда Ланкастера? Юного принца?

Я покачала головой.

— Нет, Эдуард Ланкастер погиб на поле боя.

— Так значит, Георг имел в виду… предшественника Эдуарда на троне?

— Мы никогда не упоминаем об этом, — осторожно напомнила я. — Никогда.

— Ну что ж, зато Георг, видимо, намерен это обсудить. Сейчас, по-моему, он способен наболтать что угодно и где угодно. Ты, например, в курсе, что он утверждает, будто Эдуард вовсе не сын Йорка? Что он бастард, сын лучника Блейбурна? А потому именно он, Георг, является законным наследником английского трона.

Я кивнула и процедила сквозь зубы:

— Эдуарду придется заставить его замолчать. Это не может дальше продолжаться.

— Да, Эдуарду следует заставить его замолчать, причем незамедлительно, — поддержал меня Энтони. — Иначе Георг свергнет вас и уничтожит династию Йорков. Ей-богу, так и произойдет. Вообще-то эмблемой вашей династии следовало бы выбрать не белую розу, а старинный знак вечности.

— Знак вечности? — переспросила я, надеясь, что Энтони как-нибудь меня приободрит, поскольку чувствовала: наступают самые мрачные дни нашего правления.

— Да. Это змея, прикусившая собственный хвост. Сыновья Йорка уничтожат друг друга, брат низвергнет брата, дядья станут пожирать племянников, отцы — обезглавливать собственных сыновей. Это династия, которой просто необходимо постоянно проливать чью-то кровь, даже кровь своих сородичей, когда иного врага под рукой нет.

Я нежно обняла свой большой живот, словно защищая еще не рожденное дитя от столь мрачных пророчеств.

— Не надо, Энтони. Не говори так.

— Но ведь это правда, — мрачно заметил он. — Дом Йорка падет. Что бы мы с тобой ни делали, как бы ни старались, Йорки сами себя пожрут.

Близилось время родов, и я на целых шесть недель удалилась в свою спальню с занавешенными окнами, оставив вопрос с Георгом нерешенным. Эдуард никак не мог придумать, как лучше действовать. Собственно, предательство одного брата другим, тем более в королевском семействе, — вещь для Англии далеко не новая, а уж для его семьи тем более. Но Эдуард испытывал настоящие муки совести.

— Оставь все как есть, пока я не рожу и не выйду из этой комнаты, — посоветовала я мужу, стоя на пороге своих покоев. — Возможно, здравый смысл все же восторжествует и Георг еще станет молить тебя о прощении. Впрочем, мы все успеем, когда я вернусь в свет.

— Держись, милая, будь храброй и мужественной.

Эдуард глянул в сторону моей затемненной спальни, неярко освещенной огнем в камине; стены в ней казались голыми, потому что с них сняли все картины и иконы, ведь ничто не должно было повлиять на лицо и тело новорожденного. Эдуард наклонился ко мне и добавил:

— Я тебя еще навещу.

Я только улыбнулась. Эдуард всегда нарушал строгий запрет, согласно которому в покои роженицы могут входить только женщины.

— Принеси мне вина и засахаренных фруктов, — попросила я, называя запрещенные мне лакомства.

— Принесу, если ты покрепче меня поцелуешь.

— Эдуард, как тебе не стыдно!

— Ну, тогда поцелуешь, как только будет можно.

И Эдуард, отступив от двери, пожелал мне удачно разрешиться от бремени — по всем правилам, чтобы слышали придворные, — и низко поклонился. Я в свою очередь присела перед ним в реверансе и сделала шаг назад. Передо мной в последний раз мелькнули улыбающиеся лица придворных; двери затворили, и я осталась одна, если не считать нянек и повитух. Теперь мне в полном бездействии предстояло ждать, когда появится на свет очередной малыш.