Чтение онлайн

А винтовка чудо как хороша. И хороша она прежде всего оптическим прицелом — Цейс классно вооружил своих снайперов. У них вся оптика лучше. А что вообще у немцев хуже? Что?! С кем Россия вступила в драку на свою голову?! С врагом, у которого все вооружение на порядок лучше русского. В его роте немецкие перископы, бинокли, пулемет — какие у немцев пулеметы!.. А чьи самолеты все время над ними летают? Где наши-то, русские? Он разговаривал с одним артиллеристом. Тот только рукой махнул, когда заговорили о пушках… И столько безнадежности было в его жесте, что у Бекешева чуть было слезы не потекли. Обидно. Как обидно за Россию… Нет, он никогда не согласится, что немецкий солдат лучше. Если русского обучить правильно, вдолбить, что поговорка «Где наша не пропадала» дурна, ибо из-за разгильдяйства и расчета на авось «наша» везде пропадала, то лучше русского солдата нет в мире. Неприхотлив, смекалист, упорен в обороне, яростен в атаке… Бекешев знал это по своей роте.

А это что такое? Зарубки! И много. Он потом сосчитает сколько… А вот эти шесть совсем свежие — мои ребята!.. Вот эта последняя — Кузьмин. Вторая с краю — Разуваев. Третья — Лавренов… Каждая зарубка — жизнь человека, которого родила женщина, растила, кормила, лечила, переживала… Человек взрослел, у него были планы, мысли, желания… жена, дети… И вот это все, что от него осталось — зарубка! Оживи сейчас этого мертвеца и спроси, тыча носом в приклад: а это кто? А это… Он же не знает, ему все равно… Но Дмитрий быстро остыл: а разве он не убивал? Уже не сосчитать, скольких он лишил жизни! Какая разница каким способом? Лучше об этом не думать, иначе придется бросить оружие… а у него прав таких нет.

Австрийцы спохватились, когда он уже подполз к своим окопам. Дошло, что это не их снайпер меняет позицию. Ударили пулеметы, застучали винтовочные выстрелы, но Бекешев в несколько прыжков достиг своего окопа, молясь только про себя, чтобы какой-нибудь ретивый идиот, до которого не дошел приказ не стрелять сегодня по одиночкам, не выстрелил в упор в летящего к их окопам «австрийца».

— Штабс-капитан, вы знаете, что это такое? — спросил Бекешева подполковник Никитаев, показывая ему жестяную банку с дыркой от пули в середине донышка.

Бекешев присмотрелся.

— Самострел, господин подполковник, — дал он точное определение банке, у которой по краям дырки были видны следы пороха. — Стреляли себе в руку через банку, чтобы порох не попал на рану и пуля не била сильно.

— Все точно. Мы уже оправили голубчика в трибунал. А вы легко догадались. Что? Такое случалось в вашей роте? Я не получал рапорта.

— Раз не получали, значит, не было, господин подполковник, — резко ответил Бекешев. — В моей роте даже дезертиров нет.

— Хорошо, оставим… — подполковник при этих словах подумал, что вот за такой тон — и не придерешься — он и не любит штабс-капитана Бекешева. И не только за тон…

— Почему вы, именно вы, штабс-капитан, пошли к снайперу в гости? Что же ваши хваленые унтера? Труса праздновали?

— Не пустил, господин подполковник. Я лучше их, значит, мне и идти…

Бекешева вызвали к командиру полка под вечер на другой день после расправы со снайпером. Тон разговора с подполковником по телефону штабс-капитану не понравился. Комполка так и сказал ему, что он должен ответить за свое фанфаронство, что командир роты не должен шастать по ничейной полосе в поисках снайпера. Подполковник, ярый приверженец устава, не понимал, почему этот молодой офицер сам делает то, что положено делать унтерам-разведчикам. Он знал, что Бекешева готовили к работе в разведке, но, когда из штаба армии пришел запрос на тогда еще поручика, дал ему самую невыгодную характеристику и не поленился позвонить своему приятелю. Попросил его сделать так, чтобы о Бекешеве вообще не вспоминали. Подполковник не мог понять, почему этот офицер сам лезет туда, куда может послать подчиненных. Ему доносили, что в роте этого Бекешева, пусть лучшей в полку, процветает чуть ли не панибратство между унтерами и коман диром. И младшие офицеры не могут даже цыкнуть ни на кого из пресловутой «команды Бекешева». Пусть все они заслуженные Георгиевские кавалеры, и им сам государь кресты на грудь вешал за Перемышль, но армия без субординации — это уже не армия, а банда.

«Донесли все же, — думал Бекешев, шагая по тропинке к штабу полка. — А на что ты расчитывал? Что твое мальчишество пройдет незаметно? Да у него в каждой роте свои глаза и уши. Наверное, так по должности положено. Надо думать, что батальонный меня защищал как всегда, потому и вызвали через его голову. A-а, что он со мной сделает? Поорет и обратно отправит. Дальше окопов все равно некуда. Надо молчать и склонять повинную голову. А там видно будет».

Штаб располагался в просторной землянке в девять накатов. Три керосиновых лампы освещали помещение, в котором свободно располагались стол с телефонами и картами, печка со стоящим на ней чайником, кровать, застеленная байковым одеялом, и с подушкой, хоть и с несвежей наволочкой, — но все равно убиться можно от такой роскоши! Тумбочка прикроватная, табуретки, даже полочке с книжками нашлось место.

«Сюда пару окошек добавить, и совсем жилое помещение получится, — подумал Бекешев. С моей конуркой в три слоя мешков не сравнить. Хорошо быть командиром полка. Чего он там пыхтит о субординации? Да если б я третировал своих унтеров как черную кость, прикрыл бы меня Гаврилов своим телом, когда на австрийской батарее мне в спину стреляли? Я ведь в глаза его посмотрел, перед тем как он умер, и не увидел, что он жалеет о сделанном. Всё? Он закончил? Надо поскорее в роту вернуться. Здесь меня даже чаем не напоят. Не по-русски как-то. А мой Авдей уже наверняка ужин смастерил и завернул в несколько газет, чтоб не остыла картошечка. И чайком не ограничился, водчонку-то припас… Сейчас бы стопарик-другой, луковичкой круто посоленной похрумкать и спать завалиться. Хороший у меня денщик, хозяйственный… И смотри ты, не ушел, когда родственника, что при штабе отирался, встретил и тот предложил устроить ему перевод из роты, посулив, что живой-то он точно останется. А Авдей отказался, не бросил меня, хотя я таких гарантий дать никак не могу.

О чем он там еще флямкает? Что-о?! Это я-то не заслужил перевода в штаб батальона? Так вот зачем ты меня вызывал, сволочь толстощекая! Да чтоб тебе крысы обе пятки отгрызли. Чтоб твою землянку поганую двенадцатидюймовый разворотил. Ах ты!…..!…!………….!»

— Буду соблюдать субординацию, господин подполковник. Панибратство искореню, — четко ответил Бекешев. — Разрешите удалиться?

Подполковник критически осмотрел штабс-капитана, ища, к чему еще придраться. Нашел:

— А почему у вас кобура висит не по уставу? И еще расстегнута. Вы что, всегда так ходите?

Бекешев молча передвинул кобуру на уставное место и застегнул.

— Идите, — махнул рукой подполковник. — О вашем повышении поговорим, когда результаты увижу.

«Значит, никогда», — со злостью подумал Бекешев, покидая землянку. Расстегнул кобуру и подвинул ее на прежнее место, которое считал наиболее удобным для выхватывания нагана. Быстро прошел через штабную зону. Машинально отдавал честь офицерам и часовым. Выплевывал им в ответ слова пароля. Кто-то пытался поговорить с ним — Бекешева хорошо знали в полку, и старшие по званию уважали его за храбрость. Им была известна его московская история — выпорхнув из штаба подполковника Никитаева, она передавалась из уст в уста как сага и свидетельство несправедливости жизни. Как можно было такого офицера засунуть в рядовой полк за мелкий проступок! Но сегодня Бекешев был не в настроении болтать. Он извинился, ссылаясь на нехватку времени. Не хотел ни видеть никого, ни разговаривать ни с кем. Обида душила. Решил крепко выпить, когда дойдет до своей роты. Вот этот лесок осталось пройти, и он дома…

Их было трое, лучших полковым разведчиков, отправленных к русским за «языком». Они легко пересекли дырявую линию фронта и затаились в леске в ожидании темноты. Когда наткнулись на провод, не стали его перерезать — с расчетом на телефониста, который придет к месту разрыва связи, но подключились к линии и услышали разговор Бекешева с командиром полка. Один из австрийцев когда-то жил в России и прилично знал русский. О таком «языке» можно было только мечтать. Они дадут понять этим русским свиньям, что не получится у них безнаказанно перерезать горло их товарищу. Они доведут до сведения русских, что их офицер — это сделал офицер?! — у них в плену. Разведчики засекли штабс-капитана, когда он шел к командиру полка. Но решили подождать, пока тот пойдет обратно, чтобы уже в темноте спеленать его. Видели, что офицер фигурой невелик и даже сутуловат. Отрядили из своих самого здорового, в полтора штабс-капитана. чтобы он сбил офицера с ног, придавил и придушил с легки. Здоровяк поднаторел в этом деле — его жертвы не успевали даже пикнуть. Ради этого мозгляка они не собирались менять отработанную за годы войны тактику. Были уверены в успехе — это будет не первый их «язык» и, дай Бог, нс последний.

Бекешек услышал быстрые и легкие шаги сзади и, даже не отдавая себе отчета в своих действиях, автоматически присел. Набравший скорость разведчик никак не ожидал, что цель исчезнет в последний момент, когда он уже был в полете, бросившись всем телом на офицера. Ведь тот даже не обернулся. А Бекешев, распрямляясь, вскинул руки вверх и ударил пролетающего над ним разведчика по ногам таким образом, что тот едва успел выставить руки, чтобы не воткнуться головой в землю. Есть две-три секунды! Вот только теперь, повернувшись, увидел совсем рядом еще двоих. В руке одного из них была веревка, второй держал кляп. Они были уверены, что им понадобятся только эти средства. Даже пистолетов не доставали. И оказались перед Бекешевым, как овцы перед волком. Даже понять не успели, что происходит. Штабс-капитан высоко подпрыгнул и выбросил ноги в их направлении в шпагате, который тогда называли смертельным. Оба получили по сокрушающему удару в подбородки и, потеряв по несколько зубов, улеглись рядышком. Дмитрий не стал смотреть на дела ног своих. Приземляясь, он выхватил наган, развернулся и выстрелил с бедра в первого разведчика, уже доставшего свой маузер. Пуля расшибла пистолет, и тот вместе с пальцем австрийца отлетел в сторону. Еще один выстрел — и вторая зарылась в землю перед глазами вскрикнувшего от боли и страха разведчика. Второй раз штабс-капитан выстрелил, чтобы свои поняли: первый не был случайным, надо идти выяснять. Все было сделано по-солдатски решительно и быстро. Но Дмитрий успел все же подумать с гордостью, что Караев и Мусса Алиевич остались бы довольны своим учеником.