Белая лебеда
Шрифт:
В первую ночь мы прошли пятьдесят километров, затем — сорок пять, потом едва вытягивали сорок, а то и меньше. Под утро валились под кусты и засыпали мертвецким сном. Приезжала кухня, которую тащили две клячи. Еще помогал специально выделенный взвод. Часов в двенадцать нас будили, совали в руки котелок с жидкой кашей и мясом и кусок хлеба. За водой бегали к ручьям, впадающим в Ахтубу.
Однажды набрели на развалины и спали в них днем. Студент из Севастополя Остап Сало сказал, что неподалеку должен находиться поселок Харабали, а эти развалины, по всей вероятности, — остатки бывшего караван-сарая, как считают ученые.
Трудно идти по песку, он забивался в ботинки и растирал ноги. Поэтому мы закутывали ноги вместе с ботинками в запасные портянки и в таком наряде топали по сыпучим пескам.
Ранним утром вышли к железнодорожной станции. Несколько одноэтажных строений из красного кирпича, жиденькая рощица и два стожка сена, а метрах в ста начинались пески. Мы всласть напились из колодца, наполнили фляги и собирались нырнуть в спасительные заросли, откуда ни возьмись — два «фоккера». Один тут же спикировал и разметал нас бомбами, а второй набросился на появившийся эшелон. Но поезд, не сбавляя хода, уносился на север, отплевывался из пулеметов, установленных на крышах вагонов. Второй «фоккер» так и не вышел из пике, врезался в землю. Оглушительный взрыв потряс окрестности. На крышах вагонов солдаты замахали руками.
— Так тебе! — загрохотал Петро Коноваленко. — Вот где нашел могилу!
Впервые в небе появились наши ястребки. Они почти весь день попарно барражировали вдоль железной дороги. Потому последний переход мы совершали днем. К вечеру за тонкой зеленой полосой увидели белую игрушечную церквушку, затем стали выступать отдельные дома и наконец вырисовался темный и будто насупленный кремль. Мы воспрянули духом. Уже в темноте добрались до окраины города, в каком-то большом парке попадали на землю и заснули.
Два дня отсыпались, затем помылись в настоящей бане и даже в летнем кинотеатре смотрели фронтовые киносборники, в которых немцев показывали глупыми и трусливыми.
В Астрахани было спокойно, изредка высоко в небе появлялись отдельные немецкие самолеты, но их дружно отгоняли зенитным огнем, или наши ястребки завязывали бой.
Спали теперь в казармах на нарах и впервые собрались всей бригадой. Касьянов разузнал, что начальство ждет представителей из военных училищ. Впрочем, мы еще в походе поняли, для чего уходим из Сталинграда. В бригаде собрались люди только с образованием.
Ходили в караул, слушали политинформации и маршировали строевым шагом в просторном дворе, прилегающем к парку. И тут у меня возникла идея: создать библиотечку из книг новобранцев. Замполит поддержал меня, и вскоре собрали целый мешок книг, который я держал под нарами. Петр же предложил на оставшиеся у бойцов деньги (кому они теперь нужны?) накупить на базаре еще книг.
Я так закрутился с этой библиотекой, что совсем упустил из виду Диму. Разыскал его в тире.
— На базарчик за книжками? — с неприязненной для меня ехидцей спросил Дима, продолжая стрелять из винтовки. — Твоим консультантом в скупке худлитературы на последние собранные рублевки?
Я удивленно смотрел на друга: «Что с тобой, Димча?»
Еще в походе я заметил, что, когда я рассказывал во время ночного марша, он отставал от взвода и принимался въедливо насвистывать мотив танго «Белые левкои».
— А при чем здесь собранные рублевки?
— Ерунда все это. Немцев нужно бить, понимаешь? А ты с книжками…
— Зачем ты так, Димча?
Он не ответил и выстрелил. Я повернулся и ушел. В город со мной поехал Андрей.
И вот я опять брожу по знакомому базару… За день мы набили худлитературой, как выразился Дима, три мешка. Старшина Ежков сказал: «Будя!» и в сердцах хлестанул вороных. Мы с Андреем едва успели повалиться на бричку — так надоело старшине весь день сиднем просидеть — лошадей-то не бросишь.
Вернувшись в полк, мы узнали, что срочно формируется маршевая рота, Дима и Петр уже получили новенькое обмундирование и теперь торжественно переодевались в казарме. Мы с Андреем побежали в канцелярию и тоже записались.
Поезд притаенно полз по голой, изрытой бомбами степи. По сторонам дороги валялись остовы обгорелых товарных вагонов. На насыпи, почти у самых рельсов, тлело множество небольших костерчиков. Во время частых остановок поезда мы на этих кострах варили кашу. Бывало, едва закипит вода, а тут вагоны дернулись и покатили, хватаешь котелок и прыгаешь в вагон. Через каких-нибудь полчаса поезд опять останавливается, соскакиваешь на землю и пристраиваешь котелок на чьем-то костре. А когда налетают самолеты, котелок оставляешь на огне, даже подкладываешь несколько щепок и уносишь ноги подальше от эшелона. Вернешься к котелку, а каша уже готова, осталось лишь ложку вынуть из-за обмоток.
Одна из самых сильных бомбежек была при подъезде к Верхнему Баскунчаку. Ранним утром мы чутко спали, в ожидании сигнала тревоги горниста. И вот он прозвучал. Отчаянный парень наш Петр (это я заметил по тому, как он вел себя во время бомбежек) выглянул в полуоткрытую дверь и весело сказал:
— Ну, славяне, заказывайте панихиду. Все небо в крестах…
Едва я спрыгнул на землю, а вернее вывалился под напором людей, Дима схватил за руку и молча поволок меня под вагон. За нами уже лезли Андрей и Петр. Мы отбежали метров сто от эшелона и бросились в небольшую канаву. В этом месте поезд делал крутой поворот, и вагоны выстроились в виде дуги, а «хейнкели» летели справа по ходу поезда, видимо, учитывали, что люди, выскакивая, сразу попадут под разрывы, потому и бомбили бесприцельно, по площадям. По эту же сторону эшелона не упало ни одной бомбы.
— Эх, славяне, славяне, — горько вздыхал Петр и теребил свою яркую чубину, выбившуюся из-под пилотки. — Вот что такое паника… Что ж ты, Димча, загодя в вагоне всем не рассказал о такой простой хитрости?
— Да я и сам не знал, пока не выскочил из вагона… Увидел, как дугой завернули вагоны, и подумал…
Самолеты улетели дальше на север, а мы все никак не могли оторваться от земли, в ушах все еще звенело и ухало.
Мы подлезли под вагоны и побрели по полю, не понимая еще, почему много людей лежит в бурьяне. Стонали раненые, откуда-то бежали женщины и мужчины с красными крестами на рукавах, из пустыни приехало десятка два грузовиков, крытых брезентом. Я наткнулся на останки человека. У него не было нижней половины тела, кишки вывалились на песок, а пальцы рук продолжали судорожно сжиматься и разжиматься, случайно захватывая и срывая кустики колючей травы. Какой-то капитан приказал мне с Димой грузить раненых на машину и сопровождать их до полевого госпиталя. Раненые плотно лежали в машине на соломе и громко стонали. Сквозь свежие повязки сочилась кровь. Сестричка, молоденькая девушка в пилотке и с небольшими косичками, плача повторяла: «Потерпите, миленькие. Потерпите, миленькие…»
Мы с Димой поддерживали тяжелораненых, в кузове среди них оказались ребята из Шахтерска — Иван Щетинин и Олег Помогаев. Мы едва переносили сладковато-тошнотворный запах крови. Машину трясло, раненые стонали, сестричка, плача, говорила и говорила одно и то же, а я пропадал от запаха крови. У Помогаева, которого я держал, не было правой руки, и он уже не стонал. Я видел, что его молодое безусое лицо страшно сжалось от боли. И вдруг лицо разгладилось и будто волна спокойствия пошла от глаз к губам, по подбородку…
Он даже не доехал до Сталинграда. А мы, оставшиеся в живых, на другой день были на переправе через Волгу. Солнце, казалось, садилось в самое пекло Сталинграда, скрывалось в черных дымах, поднимающихся высоко в синее небо.
4
Небольшой катер с изрешеченной осколками палубной надстройкой упорно тащил баржу через Волгу. Широкая река кипела бурунами взрывов. С левого берега били наши тяжелые орудия. Снаряды со свистом проносились вверху; все сильнее грохотало за дымящимися развалинами. Стена из пыли, дыма и огня вздымалась на крутом берегу. Мы попрыгали с катера кто в воду, кто на изрытый прибрежный песок и с ходу бросились вверх по обрыву, в этот содрогающий душу грохот… От города остались стены и отдельные обгорелые дома. Клыками торчали уступы, грудились завалы из битого кирпича, щерились подвалы. Но вокруг все еще что-то горело.