Чтение онлайн

Теперь же, на мое счастье, Хадзыбатыр уехал к родным в гости. Тут Жамират и заявила, что лучшего помощника, чем я, ей не найти. Гадацци хоть и скрепя сердце, но пришлось согласиться…

Колхозники работали на кукурузном поле. Еще издали увидев мою повозку, они вышли к дороге, навстречу мне. Какие они загорелые, какие усталые! Попробуй-ка подолби целый день землю мотыгой — тут и великан устанет! А такие, как Дзыцца, и подавно. Она ведь не только в поле работает, ей и дома дел хватает. Но она себя не жалеет. Даже и во сне не перестает работать. Как-то Дунетхан проснулась ночью, а Дзыцца спит и шевелит руками — кукурузу полет. Да я и сам сколько раз видел, как во сне у нее пальцы сжимаются — видно, мотыгу держит.

Колхозники собрались вокруг бочки. Гляжу, а Дзыцца все еще работает. Но вот и она довела до конца свой ряд и идет, вытирая платком лицо.

— Дзылла, пей! — Цаманкуыд подала ей полную кружку холодной воды. — Вода — это сила. Вон как она крутит жернова на мельнице — будто легкие камушки!

— Да будет твоя жизнь так же долга, как обильна вода на земле! — поблагодарила ее Дзыцца.

Она выплеснула остатки и протянула кружку Цаманкуыд.

— Кому еще? — крикнула Цаманкуыд, черпая воду.

Когда все напились, Цаманкуыд отдала мне кружку и пошла вслед за колхозниками на кукурузное поле.

Вернувшись к Жамират, я увидел, что котел уже кипит. Я распряг Дудтула, стреножил его и пустил пастись.

Жамират попробовала похлебку.

— Скоро будет готова.

Мне надо было нарезать хлеба колхозникам к обеду — каждому полкило. Я поднял оглобли арбы, положил на них зеленых веток, получился шалаш. Тут мне было прохладно и удобно резать хлеб. Я скоро приноровился к весам, и вот уже горка аккуратных кусков хлеба ждала колхозников. Что-то долго не идут, обед уже готов. Похлебка-то не остынет, а вот хлеб может зачерстветь.

А! Вон Таймураж идет. Этот любит порядок. Работать так работать, как следует. А пришло время обедать — чего ж медлить?

Таймураж положил мотыгу и пошел к роднику умыться.

— Кажется, повара устали ждать! — крикнул он, вытирая лицо.

— Говорят, гость всегда готов, а хозяин — нет! — ответила Жамират. — Но сегодня у нас с Казбеком все наоборот: гостей еще нет, а хозяева уже готовы их встретить!

Я, конечно, мало чем помог ей, однако мне было приятно, что она и меня упомянула.

— Обед — это та же работа, — сказал Таймураж, — а любую работу надо вовремя выполнять, тогда от нее больше пользы.

Жамират стояла с дымящейся тарелкой супа.

— Куда сядешь, Таймураж?

Тарелка жгла ей руки, она быстро поставила ее на край стола. Таймураж, не говоря ни слова, сел, куда поставили похлебку. Я принес ему ложку и хлеб.

Колхозники подходили один за другим. Стало шумно. Громче всех звонкий голос Цаманкуыд. А Дзыцца устало молчала. Да она и всегда-то немногословна: человек спокойный, скромный. При ней стесняются озорно шутить. Даже Цаманкуыд, которая и стариков не боится, при Дзыцца разговаривает осторожно, без лишних слов.

Дзыцца внимательно следит за мной. По ее лицу видно, что она и радуется за меня, и гордится мной. Да и как не гордиться? Сыну всего двенадцать лет, а он уже помощник. Сегодня принесет первый трудодень в дом!

— Эй, парень, неси-ка хлеба!

Это Гадацци зовет меня. Кричит так, будто я в чем-то провинился перед ним. А я продолжаю свое дело. Подождешь! Сначала старшим отнесу.

Дзыцца с укоризной посмотрела на меня. Но я все-таки еще немного повозился и потом уже подал хлеб Гадацци.

— Почему самый черствый принес? — заворчал он.

А я думал, ему понравится, сам-то я люблю горбушку. Вернулся, подал ему другой кусок.

Таймураж пообедал раньше всех.

— Спасибо, Жамират! — сказал он и пошел к роднику.

Я взял его тарелку и положил у котла.

— Видишь, Казбек, — тихонько сказала мне Жамират, — как он свою тарелку очистил? Будто там и не было ничего. И работает так же чисто. Ведь как косит! А как скирды складывает — мастер!

Дзыцца съела суп, а хлеб почти не тронула.

Тут я задумался. Значит, и раньше, когда была война и хлеба не хватало, она вот так же откладывала свой хлеб: сама не ела, а приносила нам. И сейчас отложила, чтобы отнести домой. Нам всегда казалось, что хлеб, который приносит Дзыцца, очень вкусный. Дзыцца всегда самый большой кусок отдавала мне. Сестры молчали: они понимали, что ведь и я у них — самый большой. Но между собой постоянно спорили. Дунетхан старше — значит, ей должен достаться кусок побольше. Однако Бади это не нравится. Тогда Дзыцца, чтобы маленькая не обижалась, протягивала ей оба куска.

— Ну, который хочешь?

Глаза Бади начинали бегать.

— Мне все равно.

И брала тот кусок, что побольше.

Тогда Дунетхан начинала кривить губы. Но Дзыцца ласково обнимала ее, что-то шептала ей на ухо, и обида проходила. Бади у нас самая маленькая, ей надо прощать. Она и Баппу не знает. Бади родилась спустя полгода после того, как отец ушел на войну. А писал он с войны всего три месяца…

Жамират сунула мне свою долю хлеба:

— Отнеси девочкам.

Я хотел возразить, но она и слушать не стала.

Домой я вернулся раньше Дзыцца. Дунетхан и Бади сиротливо сидели под большим тутовником. Мне стало их жалко. Кто их защитит, кроме меня? Кто за них заступится, если их станут обижать? Не будь меня, мальчишки уж давно бы все деревья в нашем саду обломали, все стекла в доме разбили бы. И наверно, обижали бы моих сестер, ведь они маленькие и они же девчонки. Кто их побоится? Хорошо, что у них есть старший брат, пусть кто попробует их обидеть! Или пусть кто попробует в наш сад залезть!..

Сестренки, как только увидели, что я еду, выбежали навстречу. Дудтул будто понимал — остановился и не тронулся с места, пока Дунетхан и Бади не уселись рядом со мной.

Я остановил лошадь у нашего дома, спрыгнул с арбы и широко распахнул ворота. В кои-то веки и в наш двор вкатилась арба! Давно этого не случалось. Дзыцца говорит, что, когда был отец, ворота в наш двор по нескольку раз в день распахивались. А теперь вот вместо отца я их открыл.

Я осторожно провел коня к сараю, помог слезть сестрам. Потом распряг Дудтула, дал ему свежей травы, а сбрую отнес в сарай.

— Вот вам хлеба! — Я протянул сестренкам кусок, который мне дала Жамират.

Девочки обрадовались и побежали в дом делить хлеб.