Белая муха, убийца мужчин
Шрифт:
Теперь мы все стояли вокруг стола в позах революционных матросов и тупо смотрели на краснощёкую Любу. Хамы, которые упивались своей властью. Впечатлений нам уже хватило – но это была только половина экскурсии.
Мы шли согласно стрелкам – женским пальцам, распечатанным на принтере, повсеместно развешенным на белых стенах. «Продолжение экспозиции» – читали мы вслух, почему-то нам очень нравилось слышать свои голоса в такой серьёзной обстановке. Мы увидели комнату, где властители замка спали и занимались любовью, мешая в правильных пропорциях династическую кровь – на удивление маленькие, почти детские кроватки с невероятными балдахинами. Мы увидели комнаты, где они ели – теперь в их посуду за зеркальными загородками было налито только солнце, посыпанное пылью. Если бы мне предложили выпить из такого, я бы почувствовал брезгливость. Мы увидели комнаты, где они читали – тяжелые книги в переплетах из человеческой кожи. Мы увидели комнаты, где они музицировали: паркет молчал, он был совершенно новый и похоронил под собой все живые звуки, а новых пока не выросло. Мы увидели галереи и посмотрели поочередно в бойницы, мы наступали друг другу на ноги и шарахались от чужих ног на извилистой узкой лестнице. Мы услышали количественные числительные, которые не останутся в памяти, и годы жизни, которые ничего нам не сказали. Мы послушали историю о здешнем призраке – молодой крестьянке, которую некогда сжёг, привязав к дереву, местный феодал, и теперь каждая ночь, которая опускается на замок – это её та самая ночь, которая повторяется уже триста лет. Рассказывая об этом, Люба старалась вложить в свой голос как можно больше романтики, а я думал о том, что каждый мужчина, который слышит это, представляет себя на месте феодала, а каждая женщина – на месте той крестьянки, и иначе никогда не было и не будет. Мы насилуем даже тогда, когда не имеем к этому ни воли, ни желания. Крестьянку звали Ганна, призрак тоже: «Однофамилицы», – громко сказал Блондинчик, и все засмеялись, и я вместе со всеми.
«А теперь мы пройдем вниз, – улыбнувшись, сказала мне Люба, и все покорно вздохнули. – Лестница, которую мы видим за этими дверями, ведёт в комнату управляющего-эконома, а оттуда – к помещениям, где хранились замковые припасы…».
«Нет, – сказала вдруг женщина в белом, слишком белом платье. – Нет, Люба, мы туда не пойдем».
«Как это не пойдем, – удивленно вскинула брови Люба. – Вы должны. Экскурсия ещё не…»
«И никто туда не пойдет, – сказала женщина в белом платье строго и устало. – Никто. Все останутся здесь, Люба, и будут внимательно слушать, что им скажут. Спасибо вам за интересную экскурсию».
Чёрного рюкзака на этой наглой, слишком уж наглой женщине уже не было. Зато в руках появилась нечто, похожее на оружие. Чёрное и недвусмысленное оружие. Такое я держал в руках последний раз на военных сборах в университете.
«Что это у вас, девушка, за фаллический символ в руках, – засмеялся кто-то из мужчин. – Дайте-ка мне…».
Он сделал два быстрых шага и тут же испуганно отступил назад. Фаллический Символ в руках женщины в белом наделал столько шума, что Люба заплакала, а у Женщины в зеленом началась истерика. Австриец побледнел, а Кунц одобрительно засмеялся. «Приключэние!» – поднял он вверх большой палец. Женщину в зеленом посадили за стол, Любу погладили по голове, но она заплакала ещё громче.
Это и правда был выстрел. В оштукатуренной стене темнела дыра с неровными, будто нарисованными краями, а в воздухе запахло веселой смертью.
Оглушенный, я стоял и смотрел на женщину в белом. На большое окно, на солнечный луч, который на глазах распадался на несколько радужных змеек. На Некрасивую девушку из нашей группы, которая отошла к одной двери, и на другую, Худощавую, ставшую около лестницы, ведущей в комнату управляющего. В их руках также были они – Фаллические Символы. На Китайца, который расстегнул пиджак и оказался плоскогрудой девушкой с небольшим пистолетом в руках. На Толстую девку с глазами, как у старого «Москвича», которая достала свой Фаллический Символ и подошла к окну, помахав кому-то рукой.
«Что будем делать с этими, Босая?» – спросила у женщины в белом Некрасивая девушка.
«Закройте их пока что здесь», – сказала Босая, присела перед Любой на корточки и погладила её по щеке.
«Все будет хорошо, – сказала Босая задумчиво. – Возможно. А может и нет. Эй, Аленький Цветочек, проследи, чтобы всё было в порядке. И собери у них телефоны, а то сейчас звонить кинутся. И фотоаппараты пусть сдадут, а то я их знаю…»
Некрасивая девушка кивнула, с усмешкой глядя на бледных мужчин и женщин, которые хватали ртами воздух, как рыбы. Босая подошла к окну, довольно прищурилась и быстрым шагом направилась к дверям.
«Что с нами будет, – закричала внезапно жена ворчливого мужчины. – Мужчины, что вы смотрите? Сделайте что-нибудь!»
Никто не шелохнулся. Босая остановилась и подошла к женщине. Все опасливо проводили взглядами Фаллический Символ в её голых руках. Руки держали Символ так твёрдо и торжественно, словно это была земная ось. Под пристальным взглядом Босой женщина замолчала, как ни в чём не бывало.
«Что будет, – проговорила Босая. – Посмотрим. А пока что… Пока что Замок на осадном положении. Не волнуйтесь, это с ним уже случалось, и не раз. Скажу, чтобы вам принесли снизу кофе и что-нибудь перекусить».
И все как-то сразу успокоились. Только у пожилого Отставника надулись вены на руках и глаза налились кровью. Аленькому Цветочку пришлось достаточно грубо ткнуть его дулом своего Фаллического Символа в спину, чтобы тот послушно положил телефон на стол, а за телефоном и руки, большие, покрытые седым волосьём и суровыми татуировками.
«Ну, не переживайте здесь», – сказала Босая, думая о чём-то своем, и вышла, и ещё долго было слышно, как стучат по лестнице каблуки её туфель.
6. Точки над Б
Директор замкового комплекса Галина Витольдовна Бабец занимала в нём такую стратегическую позицию, которой позавидовал бы любой феодальный военачальник.
Её кабинет размещался в правой замковой башне: отсюда, подойдя к одному из узких и высоких окон, она могла видеть как на ладони все окрестности – и от пристального взгляда её подведенного синим глаза не способно было скрыться ни одно движение. Скосив вниз второй глаз, неусыпный, как горящая лампадка, Галина Витольдовна могла наблюдать и за тем, что творится в замковом дворе. Отличная перспектива.
А во дворе могло произойти что угодно. Не организовали ли её сотрудницы преступный перекур? Не раскрашивают ли дети соблазнительно белые стены внутренних псевдоантичных портиков конца XVIII века? Не фотографируются ли экскурсанты в непристойных позах? А главное, не пролез ли за красные замковые стены какой-нибудь журналистишко, чтобы написать что-нибудь развязное и лживое?
Последнее особенно злило Галину Витольдовну: вверенный ей объект она любила преданно и страстно, и даже думала о нём с каким-то придыханием, ведь мысли, как известно, тоже умеют дышать – именно поэтому у влюблённых глаза покрыты поволокой, волнующей даже посторонних, а жертвы насилия плачут вперемешку слезами и кровью. Каждая мысль материальна, не уставала повторять Галина Витольдовна своим подчинённым, а значит, всё, что вы подумали, оставляет где-то свой скользкий след. А вытирать – нам. И если какая-то неграмотная молодая курица… какая-то стриженая недоучка… какая-то прыщавая школьница считает, что она имеет право писать о Замке всё, что ей в голову взбредёт, если она считает, что наделена правом иметь о Замке какие-то впечатления, всего только и сделав в жизни, что выпив кофе в замковом бистро – то Галина Витольдовна считала своим долгом противостоять этому.
Для того её здесь и поставили – противостоять и защищать.
Этот девиз Галина Витольдовна Бабец написала бы на своём фамильном гербе, если бы он у неё был. Но герба у неё не было. Был стол, на котором торчал негибкий, тщедушный флажок, рядом с флажком поблескивала стеклянная модель средневекового замка, подарок коллег из Австрии. А над столом висел портрет красивого усатого мужчины, Государственного мужа. Висел и смотрел в компьютер, на экране которого однажды…
Да, в тот день Галина Витольдовна с утра сидела и злилась, глядя на чашку с только что заваренным чаем, Тот Самый Чай, на поверхности белый островок пены – будто кто плюнул. Журналисточки. Обида директора была ещё свежая, как штукатурка на стенах. Одна столичная штучка – хитрая погань, притворилась обычной туристкой – пробежалась тут недавно, наделала снимков и написала о Замке такое, что волосы на голове встали дыбом. Галина Витольдовна не сразу поверила, что это снимали в её Замке. Эта, простите за выражение, журналистка слепила какой-то пакостный пасквиль, её, видите ли, не заинтересовали ни коллекция оружия, ни мебель, которой, между прочим, двести лет, ни портреты, каждый из которых обошёлся министерству культуры в круглую сумму. На фото были только какие-то углы, обои, унитазы, скуластые лица сотрудниц, измятые пакеты… А подписи какие пошлые. Когда всё это вышло на свет божий, Галина Витольдовна нашла в интернете изображение горе-журналистки, приказала распечатать и раздать всем сотрудникам. При опознании – задержать. Директор позвонила в газету, ей сказали, что та девочка – обычный фрилансер.
«Я так и думала, – горько и злорадно усмехнулась Галина Витольдовна. – Что и следовало доказать. Проверяли бы, кого берёте на работу».
Корреспонденты больше не показывалась, но посетителей хватало. Всем хотелось увидеть величественный древний Замок, получивший новую жизнь. Но как директор Галина Витольдовна Бабец была не очень этим довольна. Ей нужны были не оборванцы какие-то, пускай даже из столицы, а настоящие иностранные туристы. Именно их ждал ресторан «Пан или пропал» и магазин сувениров, именно по их душу стоял грустный фотограф около развешенных в фойе старинных костюмов, именно им была отведена комната для ВИПов в левом крыле, которую можно было снять на сутки за сумму, эквивалентную годовому заработку Галины Витольдовны.