Чтение онлайн

Молва о том, что Иван Шаненя мастерит дормезы на железном ходу, быстро разлетелась по городу. Пришел первый заказчик — купец из Дрогичина. Только ему не дормез надобен, а широкие дробницы. Что в них купец возить собирается — не сказал, но просил, чтоб стояла они на железном ходу и чтоб колеса были в обручах железных, или, как их теперь зовут, в шинах. Целый день присматривался к железным осям пинский гончар Самойла. Ему воз надобен такой, чтоб уложить в него две сотни горшков и довезти их целыми до окольных деревень. А вот если б возу еще и мягкий ход сделать — будет совсем чудо! Уж очень бьются горшки на горбатых лесных дорогах. Шаненя обещал, что подумает про мягкий ход, и больше ничего не сказал.

После полудня у кузни зло залаял пес. Шаненя посмотрел в щель двери и шепнул Алексашке:

— Прячь алебарду!.. Капрал…

Алексашка торопливо выхватил из горна уже раскрасневшуюся алебарду, окунул в корыто и ткнул в угли. Тревожно застучало сердце, и сам себя успокоил: капрал его ведать не ведает и не видел ни разу в Полоцке. Шаненя раскрыл двери, цыкнул на пса и поклонился. Стражники остановились поодаль. Капрал заглянул в кузню: полумрак, пахнет окалиной и чадом. Дальше порога не пошел. Только прижмурил колючие глаза, рассматривая Алексашку. Кузнец выдержал взгляд, поклонился, но в сторону от горна не отошел.

— Что мастеришь? — и покрутил рыжий ус.

— Все, что прикажешь, пане, — развел руками Шаненя. — Дормезы, брички, на колеса обода натягиваю, атосы кую, гребенку к оглоблям… И седелки делаю.

— У ясновельможного пана Гинцеля в дормезе шворень согнулся. Выровнять надо.

— Это наладим, — и подумал: согнется, если мужики дормез набок завалили.

— Спешно надо, — повысил голос капрал и вдруг спросил: — А где железо берешь?

Вспыхнула и зашевелилась у Шанени мысль: случайно спросил Жабицкий или хитростью берет. Тревожно стало на душе. Может, никакого шворня не надо, а стало ему известно о том, что купил Шаненя железо у пана Скочиковского? Развел руками.

— Плохо с железом, пане. Нет его теперь. Дорогое.

— Дорогое, а куешь… — капрал кивнул на оси, что лежали в песке возле двери.

— Раньше из Гомеля купцы возили. Вот и ковал.

— А теперь пан Скочиковский продает? — загадочно усмехнулся в усы капрал.

— Хотел купить, да не дает пан, — с сожалением вздохнул Шаненя. — Но ежели тебе надо, сделаю все, что прикажешь. И пану Гинцелю найду.

— Добро! — буркнул капрал и приказал стражнику: — Беги, пусть волокут дормез…

Отлегла на сердце у Шанени.

Капрал не задерживался. Еще раз оглядел кузню, стрельнул глазом по горну, разбросанным кускам железа и вышел, не говоря ни слова. И все же допытывался не случайно у седельника. Намедни стало ему ведомо, что три дня гостевал у Скочиковского некий купец из-под Орши. А потом тайный дозорца выследил, как из железоделательных печей наложили шесть возов железа и фурманки потащили его шляхом к Бобруйску. Вечером об этом долго думал Жабицкий, вертелся на сеннике, строил догадки. Сожалел, что упустил такой случай и не перенял оного купца. Конечно, если схватить фурманки да завернуть их во двор войта Луки Ельского — не сносить головы пану Скочиковскому. Только какая от этого будет выгода ему, капралу? Никакой. А выгода может быть, и немалая. Теперь он, капрал Жабицкий, в почете и славе. Дважды слушал пан войт Лука Ельский рассказ капрала о том, как под Горвалем был разбит отряд казаков и предводитель черни Гаркуша сложил голову. Восторгался мужеством капрала Лука Ельский и во время боя под Ясельдой. И если он уберег пана Валовича в такой трудный час — предан он Речи Посполитой до последнего вздоха. Войт Лука Ельский за храбрость и верность Речи поднес капралу саблю. Рукоять сабли и ножны отделаны серебром, оздоблены чеканкой, а сталь варили и ковали сабельных дел мастера в немецком городе Дюссельдорфе. Сабля была отменной. Пан войт Лука Ельский выразил надежду, что в скором будущем под ее ударами головы схизматов и черни будут лететь, как кочаны капусты. Капрал Жабицкий гордился оружием.

Утром капрал Жабицкий долго думал и, наконец, решился на шаг, который представлялся ему безошибочным. Прицепив саблю, вскочил на коня и поскакал улочкой к дому пана Скочиковского. Слуги раскрыли ворота. Пан Скочиковский был удивлен появлению капрала, сообразил, что приехал он, видимо, не случайно, и сразу запросил в гостиную.

— Эй, девка! — крикнул купец служанке. — Стол!

Жабицкий не успел оглянуться, как было подано тушеное мясо, пирог с ливером и бутылка мансанильи — андалузского виноградного вина. Оглядывая статную фигуру капрала, Скочиковский льстиво заметил:

— У пана капрала бравый выгленд!

Жабицкий безразлично махнул рукой и покосился на мансанилью, поданную на стол.

— Признаюсь пану негоцианту, что надоело качаться в седле. Как только поставим на место быдло, покину войско. Я с юных лет тяготел к духовному сану.

— О, пане капрал, это благородное решение! Мир знает немало святых, которые прославили себя вначале как храбрые воины. Если мне помнится, ведь достопочтенный Игнатий Лайола [14] носил шпагу.

Лесть Скочиковского понравилась капралу. Жабицкий хорошо знал жизнь Игнатия Лайолы. Любой пан был бы счастлив быть похожим на великого иезуита. Да, в тридцать лет он храбро защищал крепость Памплоны от французов и был ранен в обе ноги. После выздоровления отдал себя целиком святой цели — созданию ордена. Жабицкий помнит наставление Лайолы и сейчас повторил его слово в слово:

— Те, кто хочет посвятить себя богу, тот должен отдать ему кроме своей воли свой разум… — и вдруг добавил: — Пан Скочиковский не воин, а также славен делами.

— Какие дела?! — Скочиковский развязал сафьяновый мешочек с табаком. — Купецкие дела стали бедные и ничего не стоят. Я тяну кое-как — железо надобно короне. А казна платит гроши. Попробуй выделать его, железо!

Что правда, то правда. Выделать железо нелегко. Видел Жабицкий, как мужики из рыжей болотной воды вытаскивают тяжелые пористые, как пемза, и крохкие куски руды. Ее промывали, сушили и прокладывали углями в железоделательных печах. Пылали жаром угли, и крупицы руды плавились в крицу. По десять раз раскаляли в горнах крицу, и молотобойцы выбирали из нее воздух. Стук этот слышен за пять верст от железоделательных печей. От шановного пана войта Скочиковского слыхал, что в неметчине нашли другой способ делать железо твердым. Но как это свершают, ни пан войт, ни купец не знают. Давно было желание поехать в неметчину и посмотреть те железоделательные печи. И поедет с часом. Но пока…

— Пан купец не стоит у печи и не колотит молотом. А за железо платят немало.

Пан Скочиковский чихнул, вытер платком нос и горько усмехнулся.

— В чужих руках и грош толще талера… — Скочиковский второй раз налил в кубок мансанильи. Вино выпил, а к мясу и пирогам капрал не дотронулся. Купец придвинул тарелки ближе. — Не, брезгуй…

Капрал убрал руки со стола. У пана Скочиковского похолодело внутри: не зря отодвинулся. Купец не ошибся.

— Дозорцы переняли фурманки с твоим железом. — Капрал в упор смотрел на пана Скочиковского и наблюдал, как задергалась у купца щека, задрожали пальцы. Скочиковский шмыгнул носом и зашарил ладонью по скамейке — понадобился мешочек с табаком. Капрал продолжал: — Железо фурманы прикрыли тряпьем и набросали пустые кадушки из смолокурни. Я, пан Скочиковский, повинен был завернуть коней на двор пана войта… Да пожалел твою седую голову.

Такого поворота в разговоре купец не ожидал. Отпираться было бессмысленно, хотя и славна поговорка: не пойман — не вор. Мелькнула у купца мысль свести на нет подозрения капрала. Рассмеялся тихим, дребезжащим голосом.

— Пан войт знает о моем железе… Там его вот было… — купец поднял мизинец и чихнул.

— Не знает пан пулкувник! — твердо оборвал капрал.

И поднялось в душе Скочиковского смятение: неужто этот рыжеусый мерзкий капрал выпытывал у пана войта? «Пожалел седую голову… Так уж пожалел!.. О, если б половиной года раньше… Распахнул бы широко дверь и приказал „Вон!..“ Сейчас этого не сделать».