Чтение онлайн

Потом откуда-то издали стали доноситься звуки оркестра. Играл джаз-банд, и звуки его, смягченные отдалением, казались мелодичными. Может быть, там танцевали чарлстон или блэк-боттом, может быть, показывали советскую фильму. Потом наступила ночь. Шаги раздавались редко, и были они мерные, размеренные, неторопливые — шаги часовых ночного дозора.

Глеб забылся от голода и усталости. Когда он очнулся, дом оживал. Нарастали звуки шагов, становились чаще, многочисленнее, торопливее. Последние люди бежали по коридорам, боялись, должно быть, опоздать… Опять стрекотали машинки и точно совсем рядом звенели колокольчики, отсчитывая строчки.

Глеба, умирающего от голода и стужи, заживо погребенного, дом, казалось, втягивал в свою жизнь, дразнил и мучил. Он как будто говорил: «Смотри, здесь работают, что-то пишут, кому-то шлют послания, а ты лежишь в холодной камерной могиле и никому нет дела до твоих страданий. Никто тебя не найдет, никто не узнает, что в свободном государстве Польше погибает ужасною голодною смертью заживо погребенный. Вот тебе и городская культура! В лесу ты не погиб бы. В лесу Господь пропитал бы тебя ягодами, грибами, мохом. Господь по звездам своим вывел бы тебя из леса. Город каменными стенами отгородился от Бога. Нет больше в городе Господа Сил, не зайдет в город Пресвятая Богородица, не долетит к Ним молитва из каменного смрадного мешка».

Второй и третий день прошли, не принеся ничего. Голод и стужа делали свое дело. Жизнь отлетала от молодого тела.

Наверху между тем продолжали суетиться люди. Вспоминая все, что он слышал о полпредствах, Глеб стал смутно доходить умом, что дом полпредства есть особенный дом. Люди, что там работают, тоже несвободны. И для тех, что трещали на машинках, и для тех, что сидели за столами, бегали по коридорам, смотрели вечером спектакли и кинематограф, танцевали развратно-медлительные танцы, этот дом был тоже тюрьмою. Их не пускали из него в город на волю. Боялись, что они проболтаются, что они скажут другим, свободным людям о том, что делается в этих стенах. Непосвященным расскажут про то, что так тщательно выстукивают они на машинках, какие доклады и о чем торопливо носят они из комнаты в комнату. Их кормят здесь, их развлекают представлениями, но им никогда не дают свободы…

Не такова ли и вся Россия? Глухо замкнутый дом сумасшедших, где днем все что-то суетливо делают, по вечерам развлекаются, ночью развратничают, но не смеют никуда выехать, не смеют никому рассказать о том, что вся их великая страна стала тюремным застенком.

Что же лучше? Такая жизнь или такое, как его, голодное умирание в сырой могиле?..

Дверь приоткрылась. Золотой луч карманного электрического фонаря скользнул по мокрым, бурым кирпичам и ослепил Глеба. Он зажмурился, зашевелил руками. Так засыпающий на суше рак в дремотном сне шевелит тихо клешнями.

Грубый голос раздался сверху.

— Шамать хошь?

Человек положил фонарик на верхнюю ступеньку лестницы и стал спускаться. Попав в луч света, он казался огромным и страшным, в высоких сапогах бутылками и распахнутом тяжелом тулупе. В руках у него были краюха хлеба и глиняный кувшин с водой. Человек поставил кувшин и положил хлеб перед Глебом, как тыкают в нос умирающей собаке куском мяса, и сказал грубо:

— На, поешь вот мандры. А завтра суп тебе будет. Горячее… На допрос тебя поведут. Подкрепись, товарищ.

Глеба накормили. Дали ему помыться, почиститься и вывели из ямы. Судя по тому, что в доме была полная тишина и по коридорам горели редкие лампы, была уже глухая ночь. Его провели в небольшой кабинет. Над письменным столом была низко спущена электрическая груша под зеленым плоским стеклом с шелковой занавеской по краю. Эта лампа ярко освещала стол с бумагами. Другая лампа, у стены, так же ярко освещала лицо Глеба. Человек, сидевший за столом, остался в полусвете. Было видно, что это седой, немолодой человек, с очень худым лицом и горящими, воспаленными, большими глазами.

— Оставьте нас одних, — сказал он молодцам в кожаных куртках, приведшим Глеба. Его голос был глухой, надтреснутый и усталый, как ни странно, скорее приятный голос. — Курите? — спросил он Глеба.

— Нет.

— Принесите гражданину чаю… Крепкого! — крикнул он уходящим. Пока не был принесен чай, он молчал, внимательно разглядывая Глеба. — Наша беседа будет долгая, — сказал он. — Подкрепляйтесь чаем… Глеб Николаевич Вонсович?

— Да.

— Гражданин Польской Республики?

— Да… И я удивляюсь… — начал было Глеб, но допрашивавший знаком большой белой руки остановил его.

— Погодите удивляться… Вы думали, гражданин, что наша власть простирается только на русских? Вы ошибаетесь. Мы — Третий Интернационал. Наша власть всемирная. И мы достаем наших врагов, где бы они ни были…

— Вы вызвали меня для допроса. По какому поводу и по какому праву?

— О праве поговорим потом. Повод тот, что вы, очевидно, знали Светлану Сохоцкую.

— Что же из этого?

— Светлана Сохоцкая месяца два тому назад, после участия в черной мессе, покончила жизнь самоубийством. Во всяком случае она пропала и тело ее не разыскано.

— Но мне передали от нее записку… Ее рукою…

— Эта записка написана здесь… Ее передала вам в Боровом Пульхерия Кировна Корытина, наш агент-провокатор. Я говорю вам это для того, чтобы вы поняли, что и ваше Боровое вовсе не такая твердыня белогвардейщины. Мы знаем все… Мы можем все… Я вас спрашиваю: знаете ли вы, где находится бывший полковник Ядринцев, Всеволод Матвеевич, руководивший разгромом казарм N-ского стрелкового полка?

— Я не знаю Ядринцева… Вообще я ничего не знаю.

— Это как вам угодно-с. Мы знаем, что вы его знаете… Но… это ваше дело… Итак, вы утверждаете, что вы не знаете Ядринцева?

— Я вам все равно ничего не скажу.

— Посмотрим. А кто такой Белая Свитка?

Глеб молчал.

— Слушайте, — тихо и ласково заговорил допрашивающий. — Я вам гожусь в отцы… Вы мне очень симпатичны. Такие волевые, сильные люди нам особенно по душе… Ваша судьба зависит от вас самих. Так вы ничего не знаете о Белой Свитке? Хорошо… Расскажите тогда, что вы знаете о Братстве Русской Правды.

Глеб не ответил ничего. С минуту длилось молчание.

— Кушайте ваш чай. Вы совершенно напрасно не желаете мне отвечать. Нам и без того все известно. Имейте в виду, что правительства всех государств с нами и за нас. По нашему слову они выдадут кого нам угодно, и мы с ним сделаем все, что нам угодно.

— Это ложь! Вы делаете все потому, что никто не знает, что вы делаете.

— А Трайкевич?

Следователь поглаживал линейкой по белому листу бумаги, смущенный Глеб медленно отхлебывал чай. Он хотел отказаться от него, но не было сил. Начав, он со вкусом допил до конца.