Чтение онлайн

Дярикта пнула дочь, она словно остервенела и пинала Миру безжалостно, будто хотела выбить из нее только что завязывающийся плод. Потом она, обессиленная, упала возле дочери и заплакала. Пришла Хэсиктэкэ, узнав о случившемся, села рядом с матерью и сестрой. Успокоившись, женщины пришли к единственному решению: они все должны молчать и ждать жениха. Если Мире будет плохо, то она должна сама придумывать себе болезни, а мать и Хэсиктэкэ поддержат ее.

Никто, ни одна душа, ни в доме, ни в стойбище не должны знать о беременности Миры. На том закончился первый женский совет в доме Пиапона.

Прошло еще два месяца, плод, неподвижный и тяжелевший изо дня в день, вдруг однажды подал признаки жизни. Жених, напротив, не подавал никаких вестей. Живот Миры становился заметнее. На нее стали надевать широкие халаты. Главное решение женского совета — с этого дня беременна не Мира, а Хэсиктэкэ. Ничего в этом нет удивительного, Хэсиктэкэ замужем, есть у нее один ребенок, теперь появится второй. Хэсиктэкэ в эту же ночь поведала мужу о своей беременности, на что муж-молчальник все же открыл рот и прошептал:

— Хорошо. Сына хочу.

От мужчин дома женщины могли скрыть беременность Миры: Пиапон никогда не был слишком любопытным, а Мира всегда придумывала себе новые болезни. Муж Хэсиктэкэ — этот совсем ничем не интересовался, любил только охотиться и рыбачить.

Но трудно было отбиваться от назойливых старух и любопытных женщин, они уже разнюхали тайну и наперебой предлагали свои услуги и всякие лекарства. Дярикта всем отвечала, что дочь лечится сама, что она совсем хорошо себя чувствует. Но женщин, которые сами много раз бывали в таком положении, разве проведешь? Разве они не замечают маленькую выпуклость живота Миры под халатом? А разукрашенное лицо беременной кому не знакомо?

Но женщины молчали. В беде все женщины заодно. Когда приехал свататься Оненко Аями, они натерпелись страха. А что, если Пиапон согласится на брак? Вдруг он не захочет слушаться Миру? Что тогда? Ребенок уже шевелится, родится он зимой, и все раскроется. Нет, Мира не должна выходить замуж!

Оненко Аями уехал. Тут опять новая тревога, — отец решил везти больную дочь к своему другу русскому доктору Харапаю. Что будет! Что будет! Этому доктору, который деревянной трубкой узнает у человека внутренние болезни, достаточно взглянуть на Миру, как сразу поймет, что за болезнь сидит у нее в животе.

Но и тут беда прошла, Дярикта уговорила Пиапона не возить дочь к доктору Харапаю. Только с отъездом охотников женщины вздохнули свободно и начали готовиться к встрече нового человека. Пусть родится, лишнего человека не бывает под солнцем, всегда найдется место для него.

Хэсиктэкэ старалась спасти честь отца, семьи и рода, она подложила под халат небольшую подушку, редко стала ходить к подругам, всем говорила, что она ходит последние месяцы, потому лучше ей отсиживаться дома. Она с матерью готовила саори, [60] и дом весь заполнился терпким ароматом черемушника, и казалось, что наступила весна. А на Амуре гуляли жестокие ветры, от мороза о громовым грохотом раскалывался лед, шумели многодневные пурги. Прошел месяц гуси, [61] другой зимний месяц агдима промелькнул незаметно в хлопотах. Последние месяцы будущая роженица должна ходить в тряпье, и Хэсиктэкэ храбро носила тряпье, спала отдельно в сторонке, ела из другой посуды. Правда, это все делалось при посторонних, когда же оставались одни, Мира ела из отдельной посуды, спала в сторонке, но носила тот же чистый халат, который решено было пожертвовать ради такого важного дела.

Подходили последние дни. Дярикта сама построила большой утепленный чоро, [62] натаскала туда хвои, дров.

Дярикта теперь боялась только одного — как бы Пиапон с зятем и Богданом не возвратились раньше рождения ребенка. Она умоляла всех добрых духов помочь Мире родить ребенка в срок.

Мира не боялась родов, но стала молчалива и необыкновенно послушна. Когда мать допытывалась, отчего она молчит, — может боится родов? Она отвечала, что ей стыдно обманывать отца, она легче перенесла бы любые муки, побои, даже смерть приняла бы без страха, если таково было бы решение отца.

— Приедет отец, я все открою ему, — сказала она как-то в отчаянии. — Тогда мне станет легче.

— Ты же тогда без ножа зарежешь его! — вскричала мать. — Не смей этого делать! Не смей!

Не одна Мира думала, что справедливее было бы во всем сознаться Пиапону, пусть он сам примет решение. Ведь что свершилось, то свершилось. Так думала и Агоака. Однажды она пришла поздно вечером, села по обыкновению перед дверцей печи и закурила. Дярикта сидела тут же и выжидательно молчала. Агоака редко заходила к Дярикте.

— Эукэ, [63] все это зря вы делаете, — сказала Агоака.

— Что, что? О чем ты говоришь? — затараторила Дярикта.

— Эукэ, не сердись и не кричи. Все, что случилось…

— Что случилось? Ты говори понятнее, что случилось?

— Эукэ, спокойно выслушай. Все, что случилось, — наша беда, наше несчастье, наш позор. Большой дом — это ваш дом, потому ваш позор и наш позор. Но если уже случилось такое, теперь поздно что-то придумывать. Мы думаем…

— Вы ничего не думаете, вы живете в большом доме, мы в своем, не лезьте не в свое дело. Если и что знаете, держите рот закрытым.

— Всем рот не закроешь.

— Закрою! Всем закрою, чтобы не позорили моего мужа!

— Все женщины стойбища знают, что Мира беременна.

— Нет, не Мира! Хэсиктэкэ беременна, она рожает скоро! Ты тоже так говоря всем. Хэсиктэкэ беременна!

— Эукэ, лучше будет, когда ага вернется с охоты, все рассказать начистоту. Не надо от него скрывать…

— Это не твое дело! Отец Миры ничего не должен знать! Если ты настоящая его сестра, если ты на самом деле любишь его и не хочешь его позора, ты должна всем говорить, что родила Хэсиктэкэ. Вот как ты должна поступать, если не хочешь позора брата.

Агоака не стала больше убеждать Дярикту, она давно уже знала ее характер. Разговаривать с ней больше было не о чем, растолковать ей все равно не удастся, и Агоака ушла.

Через день Мира спокойно, без крика разрешилась от бремени. Она родила мальчика. Хэсиктэкэ жила с ней в чоро, жгла костер, варила еду, спала и ела вместе с сестрой. Они вместе вернулись в дом, лежали вместе на пристроенных отдельно нарах. На этих же нарах они лежали, когда возвратился из тайги Пиапон с зятем и с Богданом. Ни Пиапон, ни зять так и не узнали, что пухленький мальчик был сыном Миры. В стойбище почти всем взрослым была известна эта история, но все молчали и только удивлялись доверчивости Пиапона.

— Сам честный и всех людей по себе равняет, — говорили добрые люди.

А злые и завистливые хихикали в стороне:

— Вот так Дярикта! Мужа вокруг пальцев обвела. Олух Пиапон! Слепец! А еще говорят «умный человек»! Где его ум?

Озерские нанай, живущие по реке Харпи, даже слушать не хотели о запрете охоты на соболя. Они, как и амурские, заметили его исчезновение, ловили каждый год все меньше и меньше, но отказаться от него все же не могли: без этого дорогого зверя трудно охотнику прокормить семью.