Чтение онлайн

Возвратясь из Заречного, я нашла Лёню, как всегда, в читальном зале. Он сидел в первом ряду лицом к стене, чтобы ничего не видеть кроме книги. От него пахло зубной пастой. "Неужели целоваться собрался? Мне было бы это не приятно", – подумала я и только из любопытства пошла с ним. Ничего подобного, на прогулке в аллее он даже за руку меня не взял – это после то предложения руки и сердца! Наверное, решил дожидаться, когда мама мне разрешит. Ну, и чудак, однако! Была промозглая дождливо-снежная ноябрьская погода. Я сама взяла его под руку и прижалась к нему, спасаясь от холода. Моя рука то ли от холода, то ли из любопытства попала в карман его пальто. Там было много бумажек, исписанных разными почерками с женскими именами, где указывались время и место встречи, на некоторых номера телефонов и адреса.

– Что это? Ты коллекционер?

– С этим покончено, это я искал тебя. Записки лежали в пальто с прошлой зимы, забыл выбросить, а пальто ввиду похолодания надел только сегодня и сам не знал, что они тут лежат.

Записки полетели в урну, Лёня говорил, что больше трёх раз не встречался ни с одной из них. Трёх раз было достаточно, чтобы понять, что она не та.

Мне было интересно общение с ним. Он был более начитан, чем я, любил Шекспира, которого я не знала почему-то совсем. Поражало также знание им классической музыки. Его интересовали многие проблемы медицины, и голова его была переполнена интересными идеями по решению их. Я не любила рисовать и не могла на занятиях изобразить даже амёбу, Лёня хорошо рисовал и когда-то на третьем курсе на лекции даже нарисовал мой портрет. Тогда Славик запретил ему смотреть в мою сторону, с чем Лёня охотно согласился. Я не могла в то время двух слов сказать в рифму, а он легко писал стихи. Мне запомнились только несколько строчек из его стихов.

Вот наставления Гиппократа ученикам: "Лечи больного, не болезнь, во всём ищи первопричину – вот мудрый мой тебе совет…", и другое:

"Нет благороднее искусства больного тяжкого спасти и руку бледную худую костлявой смерти отвести".

Однажды в юмористической форме он написал сценарий в стихах о студенческой жизни, где высмеял себя. Сценарий был поставлен студентами. Было смешно.

Всё, что я смогла узнать о нём за несколько встреч, вполне удовлетворило моё любопытство, и можно бы навсегда закрыть эту страницу жизни, если бы… Независимо от моей воли и рассудка появилось ощущение родства. Это чувство было совсем не похоже на ту любовь, которую я испытала дважды. Оно было повторением того, что было в детстве, во время семилетней дружбы с Люсей. Я не теряла голову от взгляда, и моё сердце не колотилось бешено при встрече, не было восторгов и волнений, но был покой. Я – как корабль, попавший после штормов и бурь в тихую гавань. Я – как странник, скитавшийся по свету, наконец, возвратившийся к себе домой. Так заблудившийся в лесу находит тропинку к дому. Не было сомнений, страхов и раздумий, но была уверенность, что так должно быть, подобно тому, как, наблюдая смену дня и ночи, мы не сомневаемся и не раздумываем, а воспринимаем это как должное. Не было разрушающего огня, было тепло, рассчитанное на долгие годы. Мне около него – как около печки в морозный день.

Мы были разными: он – типичный флегматик, ярко выраженного художественного типа; я – холерик среднего типа, ближе к мыслительному. Наше родство было не в одинаковости – мы дополняли друг друга и подходили друг к другу как ключ к замку, как единственный ключ к единственному замку, которые могут быть только в паре, и раздельное существование которых бессмысленно. Так в организме человека существуют в единстве разные по форме и содержанию голова и сердце.

Также, как в детстве, с Люсей, у нас было доверие и взаимопонимание. Лёня дал точное определение, назвав нас психическими близнецами. Это вовсе не значило, что мы – психи, то есть ненормальные. Слово "психея" означает "душа", а психические близнецы в отличие от сиамских сращены душами, являются единой душой и понимают другого как самого себя, поэтому у нас не было обид, ссор и даже никаких недоразумений.

У Лёни была младшая сестра Эльвира, к которой он был очень привязан. По его словам, девочка была не похожа на других, была красивой, обладала яркими талантами, училась только на отлично, была очень подвижной. Однажды, выскочив на дорогу, она была сбита машиной и умерла в возрасте 12 лет. Лёня много лет тяжело переживал эту потерю и, встретив меня, увидел во мне свою погибшую сестру. Когда мы приехали в Кострому, он сказал своей матери:

– Смотри, как Светлана похожа на нашу Эльвиру.

– Правда, похожа, – ответила Мария Павловна.

Сращенные душами, мы были абсолютно свободны: никто ни от кого не зависел и не угнетал другого, никогда не решались вопросы, кто из нас лучше, кто хуже, и кто из нас главный. Мы были равными. Совпадали наши суждения о людях, событиях, о прочитанных вместе книгах, а когда не совпадали, то через какое то время мы всё равно приходили к единомыслию. Дошло до того, что мы стали понимать мысли друг друга:

"Нам хорошо, и слов не надо, чтоб повторять нам вновь и вновь,

Что наша дружба и наша нежность сильнее страсти, больше чем любовь.

Веселья час и час разлуки готов делить с тобой всегда,

Давай пожмём друг другу руки, и в дальний путь на долгие года".

Однажды из передачи "Что? Где? Когда?" я узнала, что где-то на востоке существовал следующий ритуал: после свадьбы жених идёт к невесте и стучит в дверь. "Кто там?" – спрашивает невеста. "Это ты", – отвечает жених, и только от такого ответа раскрываются двери. Так же было и у нас, он – это я, и я встретилась сама с собой. Я заразилась от него интересом к медицине, и теперь мы уже вдвоём сидели в библиотеках, с увлечением читая дополнительную литературу, не относящуюся к экзаменам.

Мы никогда не говорили о браке, свадьбе, то есть о штампе в паспорте (зачем, если мама не велит?), но кто запретит нам мечтать? Мы придумали наше будущее. У нас будет свой дом и сад с райскими яблоками, трое детей. Они будут похожи на нас обоих одновременно и никогда не будут ссориться. Это будет очень дружная и крепкая семья, где всем будет весело и интересно жить. Дома с детьми мы будем общаться только на немецком языке, а на улице, в детском саду и в школе они будут говорить по-русски, и таким образом с детства легко освоят два языка. Они будут широко образованными людьми. У каждого ребёнка будет свой музыкальный инструмент, и вместе с детьми и мы освоим музыкальную грамоту, и музыка никогда не смолкнет в нашем доме. Мы будем друзьями нашим детям, никогда не будем их наказывать, и они, не сомневаясь в нашей любви к ним, будут слушаться нас без принуждения, и т.д. Всё было обговорено, осталось только приступить к делу.

Некто очень наглый и нахальный, находящийся где-то в небытии подслушал наши разговоры и захотел немедленно жить в такой счастливой семье. Терпенья у сластолюбца не было никакого: нужно было зародиться ему немедленно – а то вдруг передумают. (Это фантастика). Скорее всего, чёрт, который ходил за мной по пятам, постоянно дёргал меня за верёвочку. Я ничего другого не хотела и в мыслях не держала, как только обнять и поцеловать Лёнечку. Целовалась же я с Димкой, Сашкой, Славиком и ещё не помню с кем. А этот чем хуже? А он застонал. В первый раз я подумала, что у него ногу свело, но затем, повторяя эту процедуру, поняла, что ему становится плохо от моих поцелуев. Я тут не причём, трусы слетели сами, наверное, от его стонов, ведь ветра там не было. Мой возраст приближался к 22 годам, его – к 23. Я была первой женщиной в его жизни, он был моим первым мужчиной. Мы были равны, и произошло самое естественное явление в природе – так в августе падают на землю спелые яблоки, не в силах больше удержаться на ветке. Сначала мы упали на его кровать, потом на мою, потом куда попало и везде, где придётся. Можно было и не падать, мы были почти одного роста: глаза к глазам, руки к рукам, и всё остальное совпадало. Удобно. Кролики, увидев нас, согласились бы занять второе место, уступив нам пальму первенства.

Лёня больше не стонал, это мне очень хотелось стонать, но я боялась, что нас запеленгуют, и терпела. Ощущения были необычными, сходными с ураганом, который захватывал от головы до пяток всё тело, немилосердно сотрясая его как осину на ветру. Лёня неоднократно спрашивал, хорошо ли мне. Я отвечала, что не поняла. Он удваивал и утраивал усилия, очевидно стараясь довести меня до ума, но я не понимала, каким словом назвать оргазм. Чтобы определить, что хорошо, а что плохо, надо с чем то сравнить, но сравнить было не с чем. Тогда я вышла из затруднительного положения, свалив решение этого вопроса на Лёню: "А ты спроси себя, хорошо ли тебе. Как тебе, так и мне. Мне не может быть плохо, если хорошо тебе". Очевидно, ему было хорошо, так как его постоянно тянуло на это мероприятие, как алкоголика к бутылке, у меня же никакой тяги не было. Я была просто попутчиком и шла за ним, как нитка за иголкой.

В его лице я видела всю мужскую половину человечества и сочувствовала им: "Бедные, бедные животные! Как жаль, что они не такие, как мы, они ещё недопроизошли из обезьян и не превратились в людей. Вот и волосы у них растут на лице и на теле – это атавизм, и постоянная тяга к женщине – тоже атавизм". Насколько же интереснее было читать книги, что я и делала потихоньку от Лёни, когда мероприятие затягивалось, а Лёня, закрыв глаза, так увлекался, что ничего уже не замечал.

Как-то Лёня спросил меня, не раскаиваюсь ли я в том, что утратила девственность. Вопрос показался мне таким же странным, как если бы он спросил, не раскаиваюсь ли я, что наступила зима. У меня было не только убеждение, но даже ощущение, что я тут не причём, но я лишь щепка, несущаяся по течению реки-природы, и всё произошло так, как должно было произойти, а иначе и быть не могло.