Чтение онлайн

Деревни пустели год от года. Молодёжи совсем не осталось, а старухи платья не шили, потому что им есть было нечего. Тогда Мария Васильевна, часто приезжавшая к нам, потому что я часто болела, стала шить и хорошо зарабатывать в посёлке, где было много молодёжи. Когда я выздоравливала, она всё равно не возвращалась в деревню, так как соблазнялась заработком, а её мать в деревне нищенствовала, так как пенсии у той не было совсем.

Тогда Анна Михайловна продала дом и переехала к дочкам в Кинешму. Мария Васильевна осталась без жилья. Зная её характер, ни одна из сестёр не взяла бы её и с миллионом в придачу. Мама взяла её на свою голову и мучилась с ней около 40 лет, "жила под пятой". Вскоре мама взяла и бабушку Анну Михайловну. Когда сёстры Марии Васильевны приезжали к нам в гости навестить свою мать, она выгоняла их, как будто это была её квартира, а не мамина. Она выгоняла маминых подруг, которые ей не нравились. Мама прислушивалась к её советам. Когда к маме посватался порядочный человек, которого я любила, как родного отца, она напугала её: "Не позорь дочь. Вдруг и с этим не уживёшься? Расходиться нельзя уже будет. Будешь терпеть до гроба". Маму напугала такая перспектива, и замуж она не вышла. Когда первая любовь пришла к маме в 48 лет, подобная моей в 16 лет к Димке, чистая, целомудренная и поэтичная, то Мария Васильевна жениха даже и на порог не пустила: "люди то что скажут". Пришлось ему ночевать на пристани. Это была первая и последняя мамина любовь, так как замуж за моего отца она вышла без любви, в 24 года. Просто она боялась остаться в старых девах и биться в истерике подобно Марии Васильевне, уродский характер которой в деревне объясняли тем, что она была старой девой.

Мария Васильевна и в нашей квартире продолжала беситься, постоянно упрекая, что все ей должны, абсолютно не замечая, что за 40 лет она ни разу не купила дров, не заплатила за их распил и колку, не платила за электричество и квартиру и была в квартире полной хозяйкой. Во время ссор с мамой она забирала все платья, которые сшила мне и маме, и все подарки; успокоившись и сменив гнев на милость, отдавала их назад. В семье она была главной. Анна Михайловна к этому времени не вмешивалась ни в какие дела. Ложные обмороки прекратились, когда однажды Лёня приехал в Заречный, и Мария Васильевна упала. Он осмотрел её, сказал, что это истерия, то есть большое притворство, и лучшее лекарство от этого – не обращать на неё никакого внимания. Она обозлилась, вскочила и больше уже никогда в притворные обмороки не падала.

Кроме всего этого, она была исключительно лицемерной, с посторонними изображала очень слабую, несчастную женщину, которую легко обидеть, больную, убогонькую, хотя силы у неё было, как у хорошего мужика, особенно, когда разъярится. В таком состоянии она даже могла бегать, подскакивая на больной ноге. Она гордилась тем, что она – непорочная девица, считала себя очень набожной, чуть ли не святой. К ней приходили простодушные женщины и просили помолиться, чтобы дочка в институт поступила, или чтобы муж перестал пить. Она охотно соглашалась, всегда для каждого находила утешительные слова, обещая помолиться, и не отказывалась от подарков. Но кушать их батоны и варенье она брезговала. Хлебом она кормила голубей, а из варенья делала бражку и от души угощала соседских мужиков-пьяниц, а те благодарили её, пели дифирамбы и очень уважали. В глаза она всех хвалила, а когда уходили, чихвостила на все корки – у всех находились недостатки. Врала она мастерски – никогда нельзя было догадаться, где ложь, а где правда. Мама была глупее её, и враньё её было "шито белыми нитками".

Вот и все её недостатки. В остальное время, когда бесы отпускали её, Мария Васильевна была добрейшим человеком. Она жалела всех людей, попавших в беду. Вспоминая о чужих несчастьях, она плакала настоящими слезами, сострадала всем убогим, испытав горечь собственной ущербности. Она жалела птичек, бабочек, мотыльков, привечала кошек. Только у неё цвели пышным цветом великолепные домашние растения, заполнив собой все окна, стол и даже пол. Она разговаривала с ними, как с живыми существами, и не позволяла нам даже дотрагиваться до них, когда они нам мешали. "Они живые, и всё понимают", – говорила она. Она любила детей и, наверное, всех, кто был слабее или несчастнее её. Когда я была ребёнком, она была исключительно добра ко мне, ничего не требовала от меня, ни за что не ругала – для этого была мама, которая держала меня очень строго. Мария Васильевна постоянно вмешивалась и защищала меня. Если мама запрещала мне читать книги в тёмной комнате, чтобы я не испортила зрение, и прятала их, то Мария Васильевна потихоньку подсовывала их мне и говорила, что она меня не выдаст. Я её не боялась и была очень привязана к ней. Когда она и мама ссорились, я всегда была на стороне своей няни. Да она и была мне ближе матери, так как постоянно была со мной, а мама постоянно пропадала на работе. Когда я поступала в медицинский институт, Мария Васильевна дала обет Богу – не есть мясо и рыбу до тех пор, пока я не поступлю и не закончу институт. А когда я закончила институт, вдруг что-то случилось с Вовой, он верещал, а мы не понимали, что у него болит. В посёлке не было ни врачей, ни скорой помощи, и тогда Мария Васильевна обратилась к Богу, обещая не есть мясо и рыбу до конца жизни, лишь бы Вова выздоровел, и сдержала своё слово. Вот такой это был преданный нам человек.

Мария Васильевна была непревзойдённым рассказчиком – так говорить не умел никто. Выразительная, плавная, неторопливая речь, мимика, жесты, то загадочное, то ироничное выражение лица захватывали слушателей и поглощали их внимание целиком. Один и тот же рассказ я и в десятый раз слушала с таким же удовольствием, как и в первый. Историй из прошлой жизни она знала множество, и умела их интересно рассказать. Это была талантливая артистка. Она знала множество частушек, пословиц, поговорок, сказок, песен, стихов. Ещё она любила делать сюрпризы и удивлять. Например, кому-то из своих клиентов она могла сшить такое платье, чтобы все ахнули, или испечь превосходные пирожки и плюшки, каких никто не умел печь, но сама не ела, а раздавала их, чтобы её похвалили. Кроме похвалы ей не нужно было ничего.

Мария Васильевна искренне заботилась о ближних. Когда я была уже взрослой и уходила за грибами, она беспокоилась, не голодная ли я, не промёрзла ли в лесу. И даже, когда она стала очень больной и ничего не могла делать для себя, забота поднимала её с постели, и она через силу приготовляла для меня что-нибудь очень вкусное, подносила рюмочку "для сугреву" и искренне радовалась, если мне это нравилось.

Она не была эгоисткой. Уже в детстве она не ела свою долю сахара, который бабушка делила всем детям поровну. Свою долю она берегла, и когда уже ни у кого не оставалось ни кусочка, она на радость всем доставала свой сахар и делила свою долю на всех. Она хотела служить ближнему и жить для людей. Она жаждала, чтобы её любили, и считала, что она достойна любви. Но со взрослыми у ней были постоянные конфликты.

И вот тут и появился мой ребёнок, тихий и прекрасный, как ангел небесный, да ещё и кудрявый. Она поняла, что это её ребёнок, и она его настоящая мать, а от меня отмахивалась, как от мухи, поглощённая своей дикой, слепой, материнской любовью: "Уйди, ты ничего не понимаешь. Я много детей вынянчила. Я знаю". Но мои взгляды коренным образом отличались от её убеждений. В школе нас учили преодолевать трудности. Мой отец предупреждал меня в письмах, что жизнь пройти – не поле перейти, и нужно готовиться к трудностям жизни с детства.

Я стала делать замечания няне.

– Зачем ты одеваешь его? Ему уже пора самому одеваться, обуваться, самостоятельно кушать, снимать штанишки и ходить в туалет, вытирать свои сопли.

– Придёт время, и будет, – говорила она.

– Так давно уже пришло. Все с трёх лет уже сами едят и штаны снимают, а ему уже шесть.

– Зато он на пианино играет, а они не умеют.

– Но как он в армии будет служить? Там надо быстро уметь всё делать.

– А он не будет служить, он учиться будет, станет инженером и будет "ходить руки в брюки".

Из этого разговора ребёнок понимал, что ему не нужно делать то, что делают другие, но для него приготовлена другая участь.

Я говорила ей:

– Он хуже всех в саду. Ты бы посмотрела, как они рисуют, лепят, вырезают.

– Зато он читает лучше всех, – говорила она.

– Но ведь в школе будет не только чтение, но и рисование и письмо.

На другой день няня рисовала сама и, подавая мне рисунок, говорила:

– Вот он как хорошо рисует, лучше их.

Мария Васильевна искренне считала, что если ребёнок чего-то не умеет, и ему не интересно это, то и не надо это делать. Главное – чтобы ему было хорошо. А придёт время – и научится, так как не было людей на свете, которые не умели бы шнуровать ботинки или принимать пищу – ведь это очень просто. А вот на пианино играть и стихи запоминать – это большое достижение.

Вова совершенно не понимал значения слов "надо" и "нельзя". Для него они значили столько же, сколько шум дождя за окном, как что-то совсем не относящееся к нему. Если я говорила Володе, что надо что-то сделать, Мария Васильевна тут же вмешивалась и говорила, что совсем не обязательно. Когда я говорила "нельзя", она тут же говорила: "Можно, он ещё маленький". Через несколько лет я прочла в дневнике у Владимира ‹http:atheist4.narod.rubiogr89_1.htm›, что слова "надо" и "нельзя" он занёс в разряд матерных слов, которые нельзя даже произносить, а нужно делать только то, что хочется. Ещё я узнала, что я стала врагом Љ1.

Стоило мне только заикнуться, что Мария Васильевна неправильно воспитывает его, как она устраивала истерический приступ: злобно оскаливала зубы, вытараскивала глаза, вытаскивала волосы и бросала их на пол, била себя кулаками по голове так сильно, что в комнате гул стоял. При этом при ребёнке она орала на весь дом: "Проститутка. Не вовремя растопырила свою…". И дальше матерщина и перечисление всех моих грехов, начиная с детских лет, кому и чего я давала, с кем жила и не жила, и т. д. Это была клевета, но я боялась, что соседи поверят. Мне было стыдно выходить на улицу, была дрожь в ногах, в голове путались мысли. Потрясённая скандалом, я не могла работать и поэтому старалась избегать ссор. Но сердце болело, и я не могла молчать. Я боролась за своего ребёнка, и ссоры повторялись. И тогда Мария Васильевна на мои возражения находила самый веский, самый страшный для меня аргумент. Лучше бы мне прослыть навечно проституткой, лучше бы на меня обрушился потолок, чем мне услышать то, что она кричала. Она кричала: "От дурака родила! Его лечить надо!" То есть, Володя дурак, так как родился о дурака, это воспитанием не исправишь, и воспитывать так, как других детей, его нельзя. Его надо только хвалить в глаза, как хвалят всех дураков, и лечить.