Беленькие, черненькие и серенькие
Шрифт:
По случаю счёта годов молодым бабам начались у них споры, потом причитания разных достопамятных эпох, ознаменовавших историю деревни. Тогда-то был пожар, Аксюшка родила уродца с собачьей головой, Сидорка ошпарился в бане, Емелька напился до того, что вороны клевали у него глаза, волки ходили по улице среди белого дня. Пошли упрёки, брань, к молодицам присоединились старушки, к старушкам мужики. Война разгоралась… Но ямщик тронул лошадей… Колокольчик зазвенел, полозья засипели, оставляя за собою два пушистые, блестящие искрами, хвоста… Замелькали верстовые столбы, напудренные рощи, поля, покрытые саваном снегов, длинные деревни, бабы, достающие воду из колодцев, наподобие журавлей на одной ноге, мохнатые лошадёнки и полинялые коровёнки, утоляющие жажду из оледенелых колод [72] , опять и опять ходячие чучелки в огромных шапках с заломом и в сапогах по брюхо или в лаптёнках. Но всё это скоро затушевалось. Завечерело на дворе; все предметы начали рябить в глазах и наконец потонули во мраке. Верстах в десяти от Москвы полный месяц затеплился на матовом небе и вскрыл прежнюю панораму, только при ночном освещении. Немного погодя разноцветная дуга обогнула месяц. «К добру!» — сказал Ларивон. «К морозу!» — прибавил ямщик и захлопал рукавичками [73] . Прасковья Михайловна и Ваня не спали; мать потешала сына, указывая ему на живые картины зимы. То блеснёт перед ними верста под хрусталём ледяной коры, то засверкает поле миллионами дрожащих искр, то сучья в роще, покрытые густым инеем, протянут над путешественниками или страусовое перо, или пушистое марабу [74] , или оснежённое гроздье; иногда, словно шаловливый леший, осыплет кибитку горстями снегу. Среди глубокой тишины распевает один колокольчик, да разве ямщик, для отдыха лошадей — а может статься, непонятное ему чувство попросилось у него из груди наружу — затянет свою грустную, замирающую песнь, которая так тешит и щемит душу. Бьёт колокольчик реже; кажется, всё слушает: и поля, и рощи, и самый месяц на небе. Но вот рассыпался крик и гам ребятишек по деревне, ямщик молодецки окликнул своих коней-судариков, мелькнул ряд моргающих в окнах огоньков, и опять среди глубокой тишины распевает один колокольчик. Забелели две пирамиды, поперёк их лёг шлагбаум [75] . Кибитка остановилась. Ларивон побежал в караульню, ямщик слез, чтобы подвязать болтливый язык у колокольчика [76] ; лошади отряхнулись, подняв от себя блестящую снежную пыль, фыркнули, причём ямщик каждый раз приговаривал: «Будь здоров!» — и стали чистить морды, запушённые снегом, то об оглобли, то о тулуп своего хозяина.
72
... коровёнки, утоляющие жажду из оледенелых колод. — Большое деревянное корыто грубой отделки для пойла.
73
... разноцветная дуга обогнула месяц. «К добру!» — сказал Ларивон. «К морозу!» — прибавил ямщик. — Одна из народных примет, связанных с луной (месяцем): радужный круг около луны предвещает морозную, а иногда и ненастную, ветреную погоду.
74
... пушистое марабу. — Пышные перья крупной тропической птицы семейства аистов, используемые как украшение.
75
Забелели две пирамиды, поперёк их лёг шлагбаум. — Непременные атрибуты городской заставы в те времена. См. у А. С. Пушкина: «Иль чума меня подцепит, / Иль мороз окостенит, / Иль мне в лоб шлагбаум влепит / Непроворный инвалид» («Дорожные жалобы», 1829).
76
... ямщик слез, чтобы подвязать болтливый язык у колокольчика. — Езда по городу с гремящим колокольчиком была запрещена. Поддужный колокольчик — род старинного «спецсигнала», поскольку был разрешён лишь на почтовых и курьерских тройках. Однако частные владельцы тоже вешали на свои тройки колокольчик, с чем Сенат решил бороться, издав соответствующее постановление.
Тогда на заставах было очень строго. Прасковья Михайловна забыла запастись видом [77] , которого в прежние её поездки в Москву никогда от неё не требовали, и ей приходилось поворотить оглобли назад или ночевать в съезжем доме [78] . Но целковый всё уладил [79] . «Подвысь!» — закричал целковый в виде засаленного сюртука [80] с клюковным носом. «Подвысь!» — повторил бравый ундер архаровского полка [81] , и Пшеницына с трепетом сердечным въехала в Москву, сотворив широкое крестное знамение. Подвязанный колокольчик молчал; ямщик, озираясь робко, возвышал голос на лошадей; на улицах было пусто и жутко. Будто ехали по вымершему городу. Только изредка будочник постукивал в окна, чтобы гасили огни, хотя был только девятый час [82] . На этот стук отзывался со дворов басистый лай собаки, и протяжно гремела её тяжелая цепь.
77
... Тогда на заставах было очень строго. Прасковья Михайловна забыла запастись видом... — Заставы появились в Москве в середине XVIII в. на пересечении Камер-Коллежского вала с дорогами, ведущими к древней столице. Использовались они для проверки грузов, ввозимых в город. Со временем таможенные функции застав были отменены, но сохранились полицейские посты внутреннего паспортного контроля. Прасковья Михайловна въезжала в Москву через Покровскую заставу, которая именовалась также Таганской и Коломенской.
Письменный вид — свидетельство для свободного проезда, проживания (паспорт, билет).
78
... ночевать в съезжем доме. — То есть в полицейском участке.
79
... целковый всё уладил. — Серебряный рубль, разговорное название.
80
... «Подвысь!» — закричал целковый в виде засаленного сюртука... — «Подвысь заставу!», подыми, дай проехать. Сюртук — в переводе с французского означал «поверх всего». Как часть верхней мужской одежды появился в начале XIX века. В отличие от фрака имел полы и высокую застёжку.
81
... повторил бравый ундер архаровского полка. — Унтер-офицер — младший офицер. Архаровцы — солдаты московского гарнизона, полк по охране порядка в Москве. Названы по фамилии губернаторов, братьев Николая Петровича и Ивана Петровича Архаровых. При них была развита сеть политического и уголовного сыска. Архаровцев москвичи боялись, поскольку те были «и на руку нечисты, и на расправу скоры». Слово впоследствии стало синонимом хулигана, отчаянного, беспутного человека (см.: Муравьёв В. Б. Московские предания и были. М., 1988. С. 80 — 81).
82
... на улицах было пусто и жутко ... хотя был только девятый час. — Явные приметы краткого периода царствования Павла I (1796 — 1801): полицейским приказом определялся час, когда горожане должны были тушить огни в домах.
Кибитка остановилась в Таганке, у каменного двухэтажного дома [83] , белевшего среди длинных заборов. Нигде в нём не видать огонька. Доступ в старинные купеческие дома, особенно ночью, не менее труден, как в древние баронские замки, хотя нет около них ни рвов, ни мостов подъёмных, ни рогатин. Ларивон нырнул в облаке пара, валившего от лошадей, и исчез. Тихо, сквозь железную решётку, застучал он в окно флигеля [84] ; тихо, сквозь форточку, опросил его голос. Вскоре без шума отворились ворота; будто из земли выступил маленький человечек, остриженный в кружок, в крашенинном халате [85] , и впился в ручку Прасковьи Михайловны. Осторожно въехала тройка на двор. Тут пошли опять постукиванья и переговоры на заднем крыльце. Наконец отворились двери в сени. Чернобровая девка с длинною косою до пят, с помощью фонаря осмотрев сонными глазами приезжих в лицо, повела их вверх по каменной, изрытой лестнице. И на лестнице, и в сенях чистота необыкновенная, какой и ныне с заднего хода не бывает во многих купеческих и даже дворянских домах. Посмотришь с улицы — палаты; с парадного входа всё, как и быть должно, по регламенту палат; комнаты великолепно убранные; мебель, обитая бархатом, стоит чинно, по ранжиру; полы блестят, хоть глядись в них. Зайдите-ка с заднего крыльца — вам бросятся в глаза кучи сора, в которых и завитки огуречной кожи, и разбитая посуда, и пучки волос; тут же обледенелые потоки помоев, клочки рогожек на дверях и художнические эскизы мелом национальной школы живописи; вас обдаст удушливый запах, который пропитает в один миг вашу одежду. Зоркий глаз Ильи Максимовича, казалось, проникал и в самые потаённые углы; дом содержался в величайшем порядке и опрятности, как и все дела его. В верхних сенях встретили приезжих: малый лет двадцати с небольшим и мальчик лет шестнадцати, прилично одетые, и немолодая женщина в платке на голове, которого одно крыло было на отлёте, как у птицы, когда она от сна только что выправляется из гнезда. Все приложились к ручкам Прасковьи Михайловны и Вани, а женщина, сверх того, осыпала их разными олимпийскими эпитетами [86] . В одной из прохожих комнат стояла кровать с двумя или тремя перинами под ситцевым балдахином [87] . Она была пуста. Тут же от лежанки [88] , за несколько шагов, пышал африканский жар, и на ней возлежала на заячьей шубке какая-то великолепная особа. Тяжело волновалась белая, пышная грудь, торчали две огромные ноги в синих шерстяных чулках с красными стрелками. Это было лицо без названия должности. В наше время назвали бы её фавориткой [89] . Она проснулась, но не удостоила приезжих словом. Сама Прасковья Михайловна прошла около неё на цыпочках, с подобающим уважением, зная, что такие именно особы обладают волшебным жезлом покровительства.
83
... в Таганке, у каменного двухэтажного дома. — Дом деда, Ильи Акимовича Ложечникова, действительно располагался в районе Таганки, в приходе церкви Мартина Исповедника, что в Алексеевской Новой слободе. Так указано в его завещании (см.: Лажечников и Коломна: Сб. научных трудов. Коломна, 2005. С. 21).
84
Флигель — вспомогательная пристройка к жилому дому или отдельно стоящая постройка, входящая в комплекс городской или сельской усадьбы.
85
... в крашенинном халате... — В халате из крашенины, грубой крашеной ткани домашнего производства.
86
... разными олимпийскими эпитетами. — Здесь: в значении «превосходными, чрезвычайно лестными».
87
Балдахин — ткань, повешенная на карнизе и прикрывающая кровать; предназначался для защиты от сквозняков и любопытных глаз.
88
Лежанка — невысокий, длинный выступ у печки, на котором можно лежать, спать. См. письмо А. С. Пушкина П. А. Вяземскому (25 января, 1825): «Валяюсь на лежанке и слушаю старые сказки да песни», или «Зимнее утро» (1829): «Весёлым треском/ Трещит затопленная печь./ Приятно думать у лежанки».
89
В наше время назвали бы её фавориткой. — Слово «фавор» (личное расположение к кому-либо) бытовало в русском языке уже в первой трети XVIII в. К середине века общеупотребительным становится слово «фаворит». «Фаворитка» появляется в русском языке позднее: впервые оно зафиксировано в 1806 г. Распространилось слово, по-видимому, ко времени создания повести.
Не хотели тревожить Илью Максимовича, но чуткое ухо его слышало прибытие гостей. Накрывшись малиновым штофным одеялом, он велел позвать к себе Прасковью Михайловну. Это был старик лет семидесяти пяти, мощно построенный. Только недавно стал он поддаваться немочам и вдруг свалился в постель. Как дитя обрадовался он приезду любимой невестки, не дал ей руки своей, к которой она хотела было приложиться, нежно обнял её и осыпал ласками мать и сына.
Прасковья Михайловна поместилась в ближайшей от него комнате, сделалась постоянною сиделкою у постели его, вставала по ночам, чтобы дать ему пить — лекарства он не хотел принимать, — утешала его своими рассказами и ласками. Ваня помогал матери развеселить старика. Фаворитке сделано было от Пшеницыной два-три приятные ей подарка и приобретено её любезное внимание.
Раз, когда старик был в особенно приятном расположении духа и тела, он подозвал к себе Прасковью Михайловну. Время было вечернее; несколько серебряных лампад теплились перед иконами в золотых ризах [90] , украшенных жемчугом и драгоценными камнями.
— Поди сюда, Параша, — сказал он и, когда та подошла к нему, ласково потрепал её по розовой щёчке. — Спасибо тебе, что старика не обездолила. Но спасибом сыт не будешь… Вот ключ — отопри-ка и выдвинь верхний ящик.
90
... перед иконами в золотых ризах. — Риза — оклад, тонкое металлическое покрытие на иконе, оставляющее открытыми только изображение лица и рук.
Тут вынул он из-под подушки ключ, передал его невестке и указал на комод, стоявший у кровати.
Прасковья Михайловна дрожа спешила исполнить это приказание. И что ж она увидела? Одна сторона ящика была набита кипами ассигнаций, синеньких, красненьких и беленьких [91] , перевязанных тонкими бечёвками, а на другой стороне лежали холстинные пузастые мешочки [92] ; сквозь редину их и дырочки кое-где вспыхивал жар золота. Молодая женщина никогда не видала такого наличного богатства; она то краснела, то бледнела и растеряла глаза свои.
91
... кипами ассигнаций, синеньких, красненьких и беленьких. — Бумажные денежные знаки, были введены в России в 1769 г. Екатериной II. «Синенькие» — достоинством пять рублей, «красненькие» — десятирублёвые, «беленькие» — сто рублей.
92
... холстинные пузастые мешочки... — Льняной ткани из толстой пряжи кустарной выделки.
Улыбка самодовольствия пробежала по губам старика; он радовался смущению невестки, которую, как дитя, взманил дорогою игрушкой.
— Всё моё, Параша! — сказал он торжественным голосом и привстал с постели. Огромная тень от него покрыла молодую женщину и легла на стену. Старик был высокого роста, но ей показалось, что он ещё вырос в эту минуту и занял собою всю комнату. Свет от лампад засиял на голом черепе его, окаймлённом венцом серебряных волос. — Всё моё! — повторил он, — да ещё столько же в верхнем и нижнем ящиках. А меди в кладовой едва ль не до потолка [93] . Всё это будет ваше… (тут он остановился немного и перекрестился), когда Богу угодно будет позвать меня в другую сторону. Там ничего этого не нужно. Честно, трудами нажито, благодарение Богу! Не с неба, как у иных, упало на меня богатство: отец и дед наживали, я приумножил. Не из Гуслицких лесов пришли ко мне капиталы [94] ; не топил я пустых барок [95] — будто с казённою кладью, не удерживал у рабочих трудовых денег, не шильничал [96] … но и не мотал. И вам завещаю то же. Ты знаешь, в чести ли я у своей братьи; знаешь, что и господа знатные водят со мною хлеб-соль и жалуют меня своим приятством. А?..
93
А меди в кладовой едва ль не до потолка. — То есть медной монеты.
94
Не из Гуслицких лесов пришли ко мне капиталы. — Гуслицы — местность на востоке Московской губернии, в Богородском уезде (территория современного Орехово-Зуевского и Егорьевского районов, на границе с Рязанской и Владимирской областями). Население пользовалось дурной славой: здесь было немало разбойничьих шаек, край известен как один из центров изготовления фальшивых денег. Процветали конокрадство, сбор денег «на погорелое» и другие криминальные промыслы.
95
... не топил я пустых барок... — См. эпизод с Трехвостовым во второй тетради. Против отца писателя, Ивана Ильича Ложечникова, в 1811 г. было выдвинуто обвинение в похожей махинации: взяв казённый подряд на поставку 300 кулей соли в Москву по реке, он обязательство не выполнил. Крестьяне, подряженные Ложечниковым, якобы были им подкуплены, а соль была распродана в одном из сёл. Для покрытия недоимки Ложечников продал лавки и дома, которыми владел (Центральный исторический архив г. Москвы. Ф. 54. Оп. 175. Д. 568).
96
Шильничать — по Далю, — мошенничать, плутовать, обманывать, натягивать в свою пользу.
— Знаю, батюшка.
— Думаешь, это мне так кланяются, мне так усердствуют? Нет, вот этим бумажкам, вот этому серебру и золоту, что в мешочках дрянных лежат. Сберегите это без жадности… Почему ж человеку и не потешиться Божьими дарами без вреда себе и людям? На то и дарами Божьими называются. Но, говорю вам, не мотайте. Сберегите моё наследство с добрым смыслом, с умным хозяйством, собственным глазом, и вам от малых и больших будет также почёт. Не послушаетесь меня, вам же будет худо. Расточите добро, так все ваши други и лизоблюды побегут от вас, да над вами же будут насмехаться. Кругом вас останется мерзость запустения. Слышишь, Прасковья Михайловна?
— Слышу, батюшка.
— Ванюшку учите добру, порядку и хозяйству; пожалуй, учите и наукам, да только таким, какие пригодны купцу. По мне, довольно бы грамоте русской и арифметике, да не моя воля!.. А воля-то, словно Божия, нагрянула на меня от матушки Екатерины Алексеевны. Премудрая была, дай ей Господи царствие небесное! Она это дело знала лучше меня. Сама из уст своих приказала.
— Разве вы с государыней говорили? — спросила Прасковья Михайловна.
— Осчастливлен был-таки [97] , сударыня моя.
97
Разве вы с государыней говорили? ...Осчастливлен был-таки... — Согласно манифесту Екатерины II от 14 декабря 1766 г. представители разных сословий призывались в Комиссию по составлению нового уложения (законодательства), «чтобы от них выслушать нужды и недостатки каждого места» и для обсуждения проекта нового законодательства. От городских жителей Коломны был избран Иван Демидович Мещанинов. Наказ ему в июне 1767 г. подписали и другие видные купцы, в том числе «коломенский первой гильдии купец, серного и купоросного завода содержатель Илия Ложечников», т.е. дед писателя (Сборник императорского русского исторического общества. Т. 93. СПб., 1894. С. 149). Встреча Ильи Акимовича с Екатериной II, скорее всего, должна быть отнесена к 14 — 15 октября 1775 г., когда во время визита в Коломну императрица беседовала с местными предпринимателями.
Старик сделал особенное ударение на этих словах и продолжал:
— Вот как было дело. В запрошлом лете ездил я с депутацией нашей братьи купцов в Питер. Позваны были во дворец и допущены к ручке императрицы. Сначала струсил было я, да как повела она на нас своими ласковыми очами, так откуда взялась речь, помолодел десятками двумя годов и стал с ней говорить, будто с матерью родной. Завела она с нами речь о разных торговых делах, со мною особь о парчовой и штофной фабрике, о серном заводе. Такая доточная [98] , всё знала, будто сама при всяком деле была. Потом изволила спросить меня: «Есть у тебя дети, Пшеницын?» — (Тут старик опять сделал ударение на своей фамилии.) — «Есть, говорю я, два сынка, матушка ваше императорское величество». — «А учил ты их?» — изволила опять спросить. — «Грамоте-де русской знают да счёты бойко, а меньший больно любит книги: не мешаю». — «Хорошо, а внучки есть?» — «И внучками двумя благословил Господь; ещё малые». — «Так их учи. Учение свет, а неучение тьма, а свет, знаешь сам, всему миру на добро. Не всё иностранным купцам ездить к нам за нашим же товаром на своих кораблях. Пора и нам в широкое море, на русских судёнышках; пора и нам стать с ними по плечо не только силою оружия, да и разумом, да и наукой. Учи своих внуков, старик; этим докажешь, что вы истинные дети мои и недаром называете меня своею матерью». — Вот что говорила мне матушка-царица. И я скажу тебе по завету её: учите Ванюшку, да только чтоб было впрок, не на ветер… Пускай учится кораблики строить, пожалуй, и сам кораблик свой снарядит да назовет его: дедушка Пшеницын, хе-хе-хе! Пускай гуляет наше имя по широким морям и чужим берегам!.. [99] (Глаза у старика загорелись необычайным блеском; он протянул перед собою руку, на которой выпукло изваяны были мускулы, и раздвинутыми пальцами широкой руки тянулся будто схватить сокровища в неведомых морях.) Но смотрите… не вздумайте его в офицеры. Чтобы он у меня оставался купцом! [100] Слышишь, купцом! Я этого хочу, — довершил старик грозным, властительным голосом, и огромная тень его заколебалась на стене.
98
... такая доточная. — Архаичный вариант слова «дотошный» . В. И. Даль в своём словаре приводит пример пословицы: «Мастер доточный, да хмель оброчный».
99
Пускай гуляет наше имя по широким морям и чужим берегам!.. — Мечты Ильи Максимовича вполне обоснованны: купцы первой гильдии (к которым и принадлежал дед Лажечникова) имели право вести заморскую торговлю.
100
… Но смотрите…не вздумайте его в офицеры. Чтобы он у меня оставался купцом! — Иван Иванович Лажечников, получив домашнее образование (см. комментарий 333), был записан в 1802 г. в Московский архив Коллегии иностранных дел. В 1812 г. вступил прапорщиком в Московское ополчение. Вышел в отставку в 1819 г. в чине поручика лейб-гвардии Павловского полка и перешёл на гражданскую службу.
— Слушаю, батюшка, — отвечала Прасковья Михайловна дрожащим голосом, стоя всё у открытого комода, и робко потупила глаза.
Старик, как бы утомлённый, прилёг на подушку, но вскоре спросил тихо и ласково:
— А хоромины, чай, у вас плохи, Параша?
— Стареньки, батюшка, в большой дождик сквозь потолок течёт.
— Нечего скважины затыкать. Вот хоть мою старую хламиду как ни чини, а всё развалится скоро. Вы с мужем люди молодые, вам и житьё надо новое. Отодвинь-ка ещё ящичек… Впереди не тронь. Не смотри, что смазливы цветом, всё ребятишки, дрянь, хе-хе-хе!.. Запусти-ка ручку подальше, в тёмный уголок… там всё сотенные бояре!.. Даром что старички, можно около них погреться… Возьми стопочки две. Да, знаешь, чтобы не дразнить дорогой недоброго человека, зашей под поясом. Бери же, дурочка.