Чтение онлайн

– Кажется, у меня есть занятие на целую вечность, – сказал Тибо по-французски. – Ну, лет на сто уж точно. Но, в конце концов, время у нас есть.

– Кто знал, что быть захваченным в заложники – это все равно что посещать университет, – усмехнулся Гэн.

Тибо улыбнулся и перевернул страницу. Слышала ли она их разговор? Видела ли, как он выходит из гостиной? Гэн направился на кухню, которая, к его радости, оказалась пустой, и незаметно скользнул в посудную кладовку. Он решил ждать. Обычно, когда Гэн заходил в кладовку, Кармен уже была там. Он впервые оказался тут в одиночестве, и вид громоздящихся над его головой тарелок наполнил сердце переводчика любовью. Тарелок было столько, что два человека могли пользоваться ими целый год, ни разу не помыв посуду. Ему так редко удавалось выкроить минутку, чтобы побыть в одиночестве, чтобы никто не просил его ничего никому переводить. Его голова была забита переживаниями и признаниями чужих людей. Но вот наконец благословенная тишина. Гэн представил себе Кармен, сидящую рядом с ним и спрягающую глаголы, ее длинные тонкие ноги, скрещенные на полу. Она первая попросила его об одолжении, и вот теперь он собирается попросить ее о помощи. Они должны вместе помочь господину Хосокаве и Роксане Косс. В нормальной жизни он бы заявил, что решение личных проблем его работодателя в его обязанности не входит, но разве их теперешнюю жизнь можно назвать нормальной? Господин Хосокава для него больше не имел отношения ни к компании «Нансей», ни к Японии. Эти понятия остались так далеко в прошлом, что трудно было поверить, будто они вообще существуют. Теперь Гэн верил только в посудную кладовку, в соусницы и супницы, в штабеля десертных тарелок. Он верил в предстоящую ночь. Вдруг Гэна словно громом ударило: как же он пошел искать Кармен и даже не зашел к господину Хосокаве, который наверняка все еще играет в шахматы с Ишмаэлем? Но не мог же он раздвоиться! Гэн постарался устроиться поудобнее на холодном плиточном полу. Спина уже начинала побаливать. Он был здесь и только здесь – в этой незнакомой стране, и ждал девушку, которую учил и любил, ждал, чтобы помочь господину Хосокаве, которого он тоже любил. Вот как оно бывает: не любишь никого, а потом вдруг сразу двоих.

Без часов он не знал, как много прошло времени. Даже представить себе не мог. Пять минут тянулись, как час. «Любовь свободна, век кочуя, законов всех она сильней». Он тихо пробормотал строки из «Хабанеры». Хорошо бы спеть, но петь он не умел.

И тут появилась Кармен, раскрасневшаяся, как будто всю дорогу бежала, хотя на самом деле она старалась идти как можно медленнее. Девушка закрыла за собой дверь и опустилась на пол.

– Я так и поняла, – прошептала она, прижимаясь к нему, словно чтобы согреться. – Так и поняла, что ты меня тут ждешь.

Гэн взял ее за руки: такие маленькие ручки! Как он мог принимать ее за юношу?

– Мне надо тебя кое о чем попросить, – сказал он. «Любовь свободна, век кочуя, законов всех она сильней», – снова зазвучало в голове, и Гэн поцеловал Кармен.

Она поцеловала его в ответ и погладила по волосам. Кармен их обожала – такие блестящие, такие густые.

– Я боялась уходить сразу. Подумала, что надо немножко подождать.

Он снова ее поцеловал. В поцелуях есть какая-то непостижимая логика, непреодолимая сила притяжения, как у металла с магнитом. Удивительно, как эти двое находили в себе силы, чтобы не целоваться каждую минуту. В некотором смысле мир – это омут поцелуев. Нырнув туда, мы уже не возвращаемся.

– Сегодня ко мне подошла Роксана Косс. Она попросила тебя сегодня ночью спать где-нибудь в другом месте, а утром не приносить ей завтрак.

Кармен отодвинулась, не снимая руки с его плеча. Роксана Косс не хочет, чтобы она приносила ей завтрак?

– Я что-то сделала не так?

– Нет-нет, – ответил Гэн. – Она о тебе очень высокого мнения. Она мне сама об этом сказала. – Он снова притянул к себе Кармен, и она засопела в его плечо. Так вот каково это – быть с любимой женщиной. Вот что терялось у Гэна при переводе. – Ты была совершенно права насчет ее чувств к господину Хосокаве. Она хочет провести с ним ночь.

Кармен подняла голову:

– Но как же он попадет наверх?

– Роксана хочет, чтобы ты ей помогла.

У Гэна жизнь была одна, в ней он был заложником, и все его друзья – тоже. Он любил Кармен и неплохо ладил с некоторыми террористами, но и думать не думал о том, чтобы присоединиться к «Семье Мартина Суареса». Для Кармен дела обстояли совершенно иначе. У нее было две жизни. По утрам она, как все, делала отжимания и стояла на перекличках. Она ходила с винтовкой в наряды. За отворотом ботинка она носила разделочный нож и знала, как с ним обращаться. Она подчинялась приказам. Она была, как ей объяснили, частью силы, которая принесет стране перемены. Но она также была девушкой, которая приходит по ночам в посудную кладовку, учится читать по-испански и уже может сказать несколько фраз по-английски: «Доброе утро», «У меня все хорошо, спасибо», «Как пройти в ресторан?». Иногда по утрам Роксана Косс разрешала Кармен забраться к ней постель, полежать на таких красивых простынях, закрыть ненадолго глаза и представить, что все это принадлежит ей. Представить, что она сама заложница и живет в таком сытом и богатом мире, что бороться там уже не за что. Но сколь бы часто ни соприкасались эти две жизни, слиться они не могли, и переходить из одной в другую было нелегко. Если она скажет Гэну, что не может проводить господина Хосокаву наверх, то разочарует и Гэна, и господина Хосокаву, и госпожу Косс – всех, кто был к ней так добр. А если согласится, то нарушит присягу, данную партии, и страшно даже представить, как ее за это накажут. Если бы Гэн это понимал, никогда не попросил бы о таком. Он думал, что это пустяк, дружеская услуга. Как будто просил одолжить ему книгу. Кармен закрыла глаза и притворилась, что очень устала. Она стала молиться святой Розе Лимской.

«Святая Роза, будь мне советчицей и руководительницей! Святая Роза, скажи, как мне поступить!»

Крепко зажмурившись, она просила о помощи единственную святую, которую знала, но святая не склонна была содействовать водворению женатого мужчины в постель к оперной певице. Похоже, в этот раз придется все делать самой.

– Хорошо, – прошептала Кармен, не открывая глаз и прижавшись ухом к сердцу Гэна. Гэн гладил ее по волосам снова и снова, точно так же, как делала ее мать, когда маленькая Кармен лежала в постели с лихорадкой.

Никто из гостей вице-президента и даже он, вице-президент, не знали дом так, как члены «Семьи Мартина Суареса». Они помнили, сколько в доме окон, из каких – и с каким риском для здоровья – в случае чего можно выпрыгнуть. Они знали длину всех коридоров, знали, из каких комнат лучше всего вести прицельную стрельбу по внешним объектам, знали кратчайшие пути на крышу и в сад. И разумеется, Кармен знала о черной лестнице, ведущей из коридорчика при кухне в комнаты для прислуги. Она также знала, что в той комнате, где когда-то спала Эсмеральда, имелась дверь, ведущая в детскую, а в детской имелась еще одна дверь, ведущая в главный коридор второго этажа, а в этот самый коридор выходила дверь спальни Роксаны Косс. Разумеется, на втором этаже спала не только Роксана Косс. Две комнаты здесь занимали командиры Эктор и Бенхамин. (Командиру Альфредо, страдающему бессонницей, удавалось уснуть лишь в маленьком кабинете на первом этаже.) Многие бойцы тоже спали наверху, причем не всегда на одном и том же месте. Именно поэтому Кармен выбрала для своей ночевки место перед дверью Роксаны Косс – на тот случай, если кто-нибудь из парней проснется среди ночи и отправится искать развлечений. Сама Кармен пользовалась этим путем каждую ночь, чтобы попасть в посудную кладовку: она бесшумно шагала по полированному паркету, знала местонахождение каждой скрипучей половицы, каждого потенциального искателя приключений. Она умела растворяться в тени, если внезапно за углом на ее пути вырастал некто, направляющийся в туалет. Она умела скользить по паркету так же тихо, как коньки скользят по льду. Кармен в совершенстве владела искусством передвигаться бесшумно. И догадывалась, что этим искусством владеет и господин Хосокава. Какая удача, что Роксана Косс не влюбилась в кого-нибудь из русских. Те вряд ли смогли бы забраться по лестнице, не останавливаясь на перекур или какую-нибудь русскую байку. Гэн должен был привести господина Хосокаву в коридорчик в два часа ночи, а дальше она отведет его в комнату Роксаны Косс. Еще через два часа она подойдет к двери, чтобы увести его обратно. Всем надо будет держать рот на замке, но это несложно. Даже будучи союзниками, они все равно ни о чем не могли поговорить.

После того как план был разработан, Кармен отправилась смотреть телевизор с мальчишками. Там повторяли одну из серий «Истории Марии». Мария приехала в город в поисках своего любовника, которого сама же и прогнала. Она бродила по многолюдным улицам с маленьким чемоданчиком в руке, и на каждом углу в засаде сидели незнакомцы, готовые ее убить, ограбить или изнасиловать. Все сидящие в вице-президентском кабинете плакали. После того как сериал закончился, Кармен поиграла в шашки, затем помогла составлять списки для пополнения съестных припасов и вызвалась добровольцем на вечернее дежурство, если вдруг кто-то устал. Кармен хотела отметиться образцовым поведением. А вот лишний раз встречаться с Гэном, господином Хосокавой или Роксаной Косс она не хотела: девушка боялась, что разволнуется и выдаст себя. Или разозлится на друзей за то, что они попросили у нее так много.

…Что может знать дом? Никаких сплетен вроде бы никто не разносил, и тем не менее в воздухе висело легкое напряжение, некая наэлектризованность, которая заставляла людей постоянно поднимать головы и озираться, ничего особенного не обнаруживая. На обед приготовили соленую рыбу с рисом, но она не удалась, и все как один выходили из-за стола, оставив свои порции недоеденными. Пока вечер тонул в сгущающихся синих сумерках, Като начал подбирать на рояле разные мелодии. Погода стояла хорошая, что, возможно, усиливало раздражение оттого, что им не дают выйти погулять. Полдюжины мужчин замерли перед открытыми окнами и пытались надышаться свежим ночным воздухом, окидывая взглядом заросший сад, постепенно – цветок за цветком – исчезающий от них в темноте. Из-за стены слышался рев моторов: с улицы, очевидно, разъезжались машины, и на минуту заложники вспомнили о существовании другого мира, но тут же о нем забыли.

Роксана Косс ушла в свою спальню рано. Как и Кармен, ей не хотелось долго оставаться внизу, раз уж она приняла такое решение. Господин Хосокава сидел рядом с Гэном на своем любимом месте возле рояля.

– Расскажи мне все сначала, – сказал он.

– Она хочет, чтобы вы пришли к ней ночью.

– Она так сказала?

– Кармен проводит вас в ее комнату.

Господин Хосокава посмотрел на свои руки. Такие старые руки. Как у его отца. С длинными ногтями.

– Неловко, что об этом знает Кармен. И ты об этом знаешь.

– Другого выхода не было.

– А что, если это опасно для девушки?

– Кармен знает, что делает, – ответил Гэн. Опасно? Она каждую ночь спускается по этой лестнице в посудную кладовку. Он не стал бы просить ее о том, что для нее опасно.

Господин Хосокава медленно кивнул головой. У него возникло странное ощущение: гостиная словно накренилась, напомнив лодку посреди бушующего океана. Он отогнал от себя мысли о том, что столько лет, чуть ли не с детства, составляло предмет его сокровенных желаний. За все эти годы он сумел дисциплинировать себя настолько, что желал только достижимого: наладить производство, создать полноценную семью, слушать и понимать музыку. И вот теперь, на пятьдесят четвертом году жизни, в практически незнакомой стране, он почувствовал вожделение, какое способен вызвать лишь находящийся рядом предмет страсти. В детские годы он мечтал о любви – не только о том, чтобы наблюдать за любовью со стороны, как это бывает в опере, но и пережить ее самому. Но позднее он решил, что это безумие. Слишком огромно было это желание. Еще сегодня вечером его нужды ограничивались малым: принять горячую ванну, сменить белье, добыть хоть какой-нибудь подарок, на самый крайний случай – несколько цветков. Но вдруг комната перед ним поплыла, он раскинул руки и выпустил все, что в них держал; больше ему уже ничего не хотелось. Его просили прийти в ее комнату в два часа ночи, и других желаний у него не осталось. Никаких.