Чтение онлайн

— Ваше величество! Я никогда не писывал подобных бумаг, это будет мой первый опыт... Как скоро это надобно?

— Сегодня или завтра.

— Приложу все старания. Но должен донести вам о моих эпилептических припадках: я подвержен головным болезням, они так иногда усиливаются, что лежу без движения в постели. Проснувшись сего дня с сей болью, я опасаюсь, чтобы она не умножилась, не лишила меня сил исполнить в скорости ваше повеление.

— Ежели не можешь скоро, то хотя дня через два или три, — сказал государь.

Дома Шишков сел и написал манифест с одного маху. На другой день царь поблагодарил его и отпустил. Совсем скоро он пожелал видеть Шишкова при своей особе государственным советником.

— Я же не умею даже ездить верхом! — воскликнул Шишков.

Усмехнувшись, царь проговорил:

— Моё дело употребить тебя там, где в верховой езде не будет надобности.

Отныне все манифесты — о начале войны, народном ополчении, к жителям Москвы и другие — писались этим старым моряком.

Более чем полумиллионная армия Бонапарта переправилась через Неман ускоренным маршем, чем всегда удивляла Европу, двинулась вглубь России. Наполеон намеревался поразить её в самое сердце — захватить Москву, в генеральном сражении уничтожить русскую армию. Он не желал слушать осторожных генералов и министров, предупреждающих об опасностях этого похода, бесконечности пространств, плохих дорогах. Его всё время мучил комплекс неполноценности. Своим родным он говорил, что родился не на троне и обязан удержаться на нём тем же, чем и взошёл, — славою.

Не знал император французов, что у русских уже давно созрела идея, как одолеть его победоносную армию. Первым задумался об этом генерал Барклай-де-Толли после битвы у малого прусского городка Прейсиш-Эйлау. Раненного в одной из очередных кавалерийских атак, Барклая отвезли в Мемель на лечение. Лишённый возможности действовать, Михаил Богданович чаще и чаще задумывался над вопросом: что делать, если Наполеон когда-нибудь вторгнется в Россию? Эта мысль не давала покоя, заглушала физические страдания — и не сразу, а после долгих размышлений, сопоставления сил стал вырисовываться будущий стратегический план в грядущем противостоянии России и Франции.

В это время немец хирург настаивал на немедленной ампутации руки, на что никак не соглашался личный врач Барклая. Александр I прислал к раненому своего лейб-медика Джеймса Виллие. Тот сделал отважную операцию, вынув из раны тридцать два осколка. Ему ассистировала тринадцатилетняя Каролина, воспитанница Михаила Богдановича, поскольку в момент визита Виллие дома никого не оказалось, кроме неё. Операция проходила без наркоза — его в то время не знали, — но Барклай не издал ни единого стона. Может быть, в это время, когда смерть кружила над головою, пришло смелое, хотя и горькое, нетрадиционное решение: в битвах с неприятелем Наполеон вершил дело одним или двумя сражениями, принуждая его к капитуляции. Значит, следует избегать таких сражений, искусным отступлением заставлять его удаляться от своих опорных баз, утомлять мелкими предприятиями, завлекать внутрь страны, и только тогда, хотя бы за Москвою, подготовить ему новую Полтаву. Став военным министром, в предчувствии неминуемой войны, Барклай изложил эту идею царю. Примерно такой же совет дал Александру бывший наполеоновский маршал Жан-Батист Бернадот, избранный наследным принцем Швеции и получивший имя Карла Юхана: чтобы сражаться с армиями Наполеона, надо избегать крупных сражений, разрушать фланги, изнурять маршами и контрмаршами — это самое страшное для дерзкого и пылкого французского солдата, то, где он наиболее уязвим. Пусть казаки будут везде!..

И когда Нарбонн, посланный Наполеоном к царю не столько с последним предупреждением, сколько с целью выведать число войск и артиллерии, имена командующих, кто из них пользуется большим доверием, нет ли кого из женщин в особом кредите у императора, — высказался в том духе, что французы создадут плацдарм не только на Дунае, но и на Немане, Волге, Москве-реке и на двести лет лет отодвинут угрозу с севера, Александр ответил, как когда-то скифский царь. Он показал на карте границы своей империи в Азии, у Берингова пролива, и сказал, что если Наполеон решится на войну, то ему придётся идти до этих мест, чтобы найти мир...

Самонадеянный Бонапарт и эти слова отнёс к браваде, как рассказ своего посла Коленкура, переданный неизвестно по какой причине Александром весной прошлого, 1811 года. Царь тогда раскрыл французу главный секрет своей стратегии: завлечь неприятеля в глубь огромной России, сохраняя свою армию, преисполнившись терпением и готовностью к страданиям и самопожертвованию.

«Если жребий оружия решит дело против меня, — предупреждал Александр, — то я скорее отступлю на Камчатку, чем уступлю свои губернии и подпишу в своей столице договоры, которые являются только передышкой. Француз храбр, но долгие лишения и плохой климат утомляют и обескураживают его. За нас будет воевать наш климат и наша зима... Я не обнажу шпагу первым, но я вложу её в ножны не иначе, как последним».

Почта до Севастополя и других черноморских портов доходила за неделю, иногда чуть позже. Из газет моряки узнавали об отходе армий Барклая, Багратиона, Тормасова, о том, как французы занимали город за городом, стремясь разгромить их поодиночке. У Смоленска армии наконец соединились, и Наполеон уже возгорел желанием дать здесь генеральное сражение, двинул свои войска в обход города, чтобы окружить русских. Но пути им преградила дивизия Неверовского и держалась целый день у села Красного, спасая своей кровью основные силы. А уж чтобы узнать о том, что война приобрела всенародный характер, не надо было читать газет. Морские офицеры засыпали начальство рапортами, просясь в действующую армию. Во всех храмах шли молебны во спасение России. Собирались пожертвования. Формировалось народное ополчение. Из арсеналов извлекали припасы и пушки, направляли по Московскому тракту к центру России, где грохотала война.

Беллинсгаузен рапортов не писал. Он был уверен в бесполезности этой затеи. Перед Черноморским флотом стоял хоть и замирённый, но коварный противник — турки не замедлят воспользоваться поражением северного недруга и постараются вернуть утраченные в прошлых кампаниях территории. Знал и то, что он, моряк, мало поможет пехотинцам, да и вообще привык подчиняться приказам свыше, считая их таким же несложным законом, как и точное исполнение воинского долга. На своей «Минерве» он готовил гардемарин к будущим войнам и плаваниям. Своими хитроумными манёврами, не страшась штормов и других злых стихий, обучал будущих офицеров мореплаванию и в этом видел пользу в службе Отечеству.

Болью, как у всякого русского, отозвалось известие о Бородинском сражении и оставлении Москвы. В Дворянском собрании бушевали страсти. Кто-то предсказывал ближайший позорный мир, но большинство офицеров вставало на сторону тех, кто говорил, что теперь-то и начнётся настоящая война — немилосердная, на истребление, на погибель неприятеля.

Фаддей в споры не вступал. Он чуждался бального шума, кутежей, зелёного сукна ломберных и бильярдных столов. Как и в Кронштадте, любил он тишину библиотечной залы. Здесь мерцало красное дерево, на гравюрах кипело море, грозно круглился пушечный дым. Пылал камин. Он садился напротив огня, и воспоминания носили его по разным местам, чаще останавливались на доме в Лахутагузе, окружённом лесом и морем. Там он был с родными ему Юри, Эме, Аго. Там он провёл трепетные дни с Айрой...

После шведской кампании он так и не смог из-за безденежья съездить на Эзель. Перед назначением на Черноморский флот Фаддей всё обдумал и взвесил и, как ни больно было ему, написал Айре длинное письмо. Надеясь, что она поймёт и простит его, он освобождал её от обязательств, данных Богу. Пусть Айра найдёт достойного человека, рожает детей, занимается хозяйством. Она не сможет вечно скитаться по чужим углам, будучи женой моряка, не одолеет страданий, которые переносят эти несчастные, кочуя с места на место в вечной бедности. Она, эстонка по рождению, создана для дома, тепла и покоя, чего он не в силах дать ей. Если он не погибнет в бою, не утонет в море, то выйдет в отставку глубоким стариком, когда пройдут и жизнь, и любовь. Стоит ради такого будущего идти на самопожертвование? Потому пишет в последний раз, желая ей благополучия, пока она молода и полна сил.