Чтение онлайн

С каждым днем обстановка на фронте становилась все напряженнее.

Запасы, созданные еще царским правительством, быстро иссякали, а новые необходимые для фронта ресурсы если и поступали, то с перебоями. Необходимость, с одной стороны, продолжения выполнения боевых задач, с другой — ширившаяся анархия в тылу и как следствие усугубление и без того тяжелого положения солдатской и офицерской массы на передовой неминуемо вели к расколу в войсках. Этому активно способствовала и сама революционная власть. Так, по выражению А. И. Деникина, «одним росчерком пера» нового военного министра, А. И. Гучкова было уволено с постов старших военных начальников 143 человека, в числе которых оказались 70 начальников пехотных и кавалерийских дивизий. По мнению одного из будущих вождей белого движения П. Н. Врангеля данная операция не могла не отразиться «на внутреннем порядке и боеспособности армии», а другого — А. И. Деникина, «подорвала веру в командный состав и дала внешнее оправдание комитетскому и солдатскому произволу и насилию над отдельными представителями командования». [30]

Учреждение комиссии для проведения «демократизации армии» под председательством бывшего в 1915–1916 гг. военным министром генерала А. А. Поливанова, законопроекты которой прежде их утверждения в ней шли на согласование с солдатской секцией исполнительного комитета Совета рабочих и солдатских депутатов и принятие по результатам ее работы так называемой «Декларации прав солдата и гражданина», привело не более чем к дальнейшему падению дисциплинарной власти командного состава.

Удивляет настойчивость, с которой члены Временного правительства занимались разрушением армии, ломая тем самым становой хребет российской государственности. Несмотря на то, что на одном из совместных заседаний членов правительства и высшего командования последним недвусмысленно было заявлено крайне негативное отношение к готовящемуся постановлению, [31] тем не менее, пресловутая Декларация была все же принята. Это обстоятельство привело к тому, что войска, спустя некоторое время, окончательно вышли из повиновения своим командирам.

Являлись ли действия Временного правительства непосредственной причиной крушения Российской империи или ответ на этот вопрос следует искать в крайней усталости всех слоев российского общества, вызванной непосильным бременем продолжавшейся третий год войны. Из двух вариантов консолидировать общество с целью противостояния внешней угрозе, может быть, отказавшись от некоторых радикальных лозунгов и пригласив к сотрудничеству деятельных сановников прежнего режима, либо спекулировать на его настроениях с тем, чтобы снискать себе симпатии наиболее слабых в культурном отношении слоев, революционная власть выбрала последнее. В таких условиях любая пораженческая агитация могла найти для себя благодатную почву. Таким образом, вскоре армия раскололась на два непримиримых лагеря — продолжавших несмотря ни на что выполнять свой долг защитника отечества и различного рода малодушный элемент, искавший только повода, чтобы уклониться от выполнения святой обязанности.

Хотя в первом лагере оказалось больше офицеров, а во втором солдат, было бы неправильным рассматривать раскол как произошедший исключительно между ними. И те и другие были в обоих лагерях. Однако желая поощрить первую группу, Временное правительство с подачи Ставки Верховного главнокомандования активно производило солдат различных ударных частей, создававшихся под летнее наступление 1917 г., в офицерское звание.

Постепенно наиболее патриотически настроенный элемент российского общества сделался той основой, на которой стала формироваться идеология будущего белого движения.

Применительно к теме настоящей работы белое движение прежде всего означает оппозиционную деятельность наиболее государственно мыслившей части русского общества по отношению к разрушительной политике Временного правительства, поскольку последняя вела к развалу российского государства и торпедировала саму возможность успешного продолжения борьбы с вековым врагом на фронтах мировой войны.

Неспособность пришедших в результате Февральской революции к власти членов правительства навести в стране необходимый порядок привела к тому, что в различных кругах российской общественности начала вызревать идея военной диктатуры. Отверженные чиновники увидели в ней возможность возвращения к государственной службе и связанным с нею привилегиям; торгово-промышленные и финансовые круги — надежду на восстановление управляемости государства и начало нормальных реформ на благо страны; военные — привести армию в боеспособное состояние; само правительство добиться установления контроля над страной. Беспорядок надоел и рабочим, что, в частности, сказалось на политике Петроградского Совета, к середине июля уже в сущности не возражавшего против диктатуры. [32]

Таким образом, под давлением правых и умеренных кругов А.Ф.Керенский пошел на подготовку к установлению более жесткого гражданского и военного руководства, тесно взаимодействуя при этом с высшими военными кругами. [33]

Но пугающая перспектива быть отстраненным от власти Корниловым в последний момент толкнула главу Временного правительства на его предательство. В свою очередь, Л. Г. Корнилов, имевший, по характеристике Алексеева, «львиное сердце, но овечью голову», [34] вместо того, чтобы беспрекословно подчиниться приказу А. Ф. Керенского согласно телеграмме от 27 августа о сдаче должности Верховного главнокомандующего генералу А. С. Лукомскому и тем самым сохранить стабильность в государстве, подписал 28 августа составленное его ординарцем, неким Завойко, заявление, в котором действия Керенского квалифицировались как «великая провокация». В дальнейшем, открыто отказавшись подчиниться Временному правительству, Л. Г. Корнилов в обращении к казакам заявил, что идет против правительства и «против тех безответственных советников его, которые продают родину». [35]

Насколько было подготовлено выступление Корнилова, засвидетельствовал в своих воспоминаниях генерал П. Н. Врангель: в войсках телеграммы и обращения Корнилова до всеобщего сведения не доводились. Для генерала А. М. Крымова, командира III конного корпуса, конфликт Верховного главнокомандующего с правительством явился полной неожиданностью, и застигнутый им врасплох, он заколебался, стал запрашивать дополнительных указаний из Ставки и потерял драгоценное время для движения на Петроград. В свою очередь, выдвижение корпуса Крымова к столице явилось полной неожиданностью для организации графа Палена, одной из ключевых в городе по осуществлению связи между военными кругами и общественностью, заинтересованных в осуществлении необходимых мер по подготовке к введению в стране военной диктатуры. По свидетельству ее руководителя, конфликта правительства со Ставкой никто не ожидал и в предвидении его ничего сделано не было. [36]

Был ли порыв Л. Корнилова выражением замыслов реакции, как это утверждает в своих работах отечественный историк Г. Иоффе? [37] Если под реакцией понимать насильственное возвращение страны к состоянию до Февральской революции 1917 г., то в официальных обращениях Верховного главнокомандующего трудно найти факты в пользу данного утверждения. Но, может быть, за ними таились другие желания кандидата в диктаторы? Обратимся к свидетельствам очевидцев.

Еще в период только разговоров о необходимости диктатуры для восстановления порядка в стране будущий активный участник белого движения, а в описываемое время председатель Союза офицеров Л. Н. Новосильцев имел конфиденциальную беседу с Л. Г. Корниловым. Во время той встречи Новосильцев, в частности, интересовался политическими взглядами последнего. На заданный ему вопрос о его политических пристрастиях Корнилов заявил, что хотя царская семья ничего, кроме хорошего, ему не сделала, тем не менее он не желал бы не только реставрации, но даже «вообще появления у власти Романовых», так как, по его убеждению, семья эта уже выродилась и не имеет даровитых личностей. Далее он подчеркнул, что власти не ищет, но полагает, что только диктатура может еще спасти положение и, если придется взять власть в свои руки, то этого он избегать не будет. В программе своей деятельности Л. Г. Корнилов предусматривал потребовать немедленного введения смертной казни и милитаризации железных дорог, ибо при «расстройстве транспорта армия может погибнуть от голода». Между прочим один из будущих вождей белого движения заявил, что никоим образом не желает посягать на право народа самому определить свою судьбу, не думает о возвращении старого и считает, что многие экономические и социальные вопросы должны быть разрешены в духе справедливости. [38]

В этой связи необходимо привести свидетельство и другого соратника Корнилова по борьбе, генерала А. И. Деникина: «…Корнилов не был ни социалистом, ни реакционером. Но напрасно было бы в пределах этих широких рамок искать какого-либо партийного штампа. Подобно преобладающей массе офицерства и командного состава, он был далек и чужд всякого партийного догматизма; по взглядам, убеждениям примыкал к широким слоям либеральной демократии… Он мог поддерживать правительства и Львова, и Керенского, независимо от сочувствия или не сочувствия направлению их политики, если бы она вольно или невольно не клонилась, по его убеждению, к явному разрушению страны… Корнилов не желал идти ни на какие „авантюры с Романовыми“, считая, что они „слишком дискредитировали себя в глазах русского народа“». На заданный как-то Деникиным прямой вопрос, что если Учредительное собрание выскажется за монархию и восстановит павшую династию, Л. Г. Корнилов ответил без колебания: «Подчинюсь и уйду». [39]

То, что за Корниловым не стояло никакой партии, подтверждает в своей книге и Г. З. Иоффе. Он указывает, что на одном из первых совещаний «быховских узников» [40] предложение о создании корниловской партии не прошло. Было решено, что движение должно было быть, с одной стороны, преемственно связано с «августовской борьбой», с другой — с провозглашением внепартийности. [41] Таким образом, опираясь на анализ настроений русской общественности в период между событиями февраля и октября 1917 г., достаточно полно сделанный в работах как отечественных, так и зарубежных историков и военных кругов, [42] зарождение белого движения следует связывать с возникновением в широких кругах российской общественности оппозиционных настроений в отношении курса Временного правительства, который вел к развалу страны и фронта. Потерпев неудачу в попытке ввести диктатуру легальным путем в согласии с правительством и, тем самым, сохранении государственности России, «общественность» в дальнейшем отказалась сотрудничать с ним. В то же время, заключенные в Старом Быхове активные участники корниловского выступления единогласно постановили продолжать борьбу с «анархией и развалом государства». [43]

Именно с провозглашением внепартийности, на взгляд автора, и следует связывать начало кристаллизации «белой идеи». Интересы государства, России, в противовес частным устремлениям отдельных групп и лиц российской общественности, раскалывавших единство русского общества во имя своих партийных программ, составили суть, квинтэссенцию всей идеологии белого дела.

Западный историк П. Кенез, специализирующийся на исследованиях истории русской гражданской войны, в одной из своих статей как-то заметил, что «историки объяснили мысли и мотивы белых намного меньше, чем умонастроения красных». [44]