Чтение онлайн

— Да. И все же, когда я его читала… Читала, перечитывала… И поняла, что он тогда имел в виду. Подумала еще — ну точно, его рук дело! Но скоро обнаружила, что это не так.

— Как же ты это выяснила?

— Оказалось, он как раз тогда на Хоккайдо уезжал место для съемок выбирать.

Что же, алиби вполне убедительное.

— Какие-нибудь еще догадки у тебя были?

— Нет.

— А чем занимается твой дядя?

— Он учитель в старшей школе. Математику ведет.

— Ты рассказала ему?

— Нет.

— Почему?

— Он же школьный учитель. На редкость серьезный человек. Мне жалко его было.

— Дзюнко, а ты раньше видела это письмо?

— Да.

И Дзюнко подробно описала, что произошло после того, как Киёми приняла лекарство.

— Ты рассказала о письме господину Окабэ?

— Нет, я никому не рассказывала. Меня комендант Нэдзу предупредил, что об этом не надо говорить никому. Да я и сама так думала.

— Значит, дядя до сих пор не знает о причине твоей попытки самоубийства?

— Да.

— Это очень мучает его, а теперь рассказать тем более невозможно. И Киёми тоже просит, чтоб ему не говорили.

— Киёми-тян, — вступил в разговор Киндаити Коскэ. — А здешняя хозяйка знала причину?

— Нет, наверное.

Дзюнко добавила:

— Она меня очень подробно расспрашивала, а потом сама заключила, что это неуравновешенность, связанная с переходным возрастом.

— Киёми-тян, а почему ты решила покончить с собой?

Тодороку задал свой вопрос очень сердечно.

Киёми замешкалась, но потом достаточно твердым голосом принялась объяснять свое состояние:

— Я же сперва думала, что это проделка Эномото, а потом узнала, что его в тот день в Токио не было. Получалось, это кто-то другой сделал. И я решила, что Эномото меня тогда предупреждал, потому что он сам такое прочел.

— Понятно. И что?

— Выходило, что прочитавших уже как минимум двое, Эномото и тот, другой. Но ведь после того разговора больше месяца прошло, а вдруг за это время здесь уже много таких писем набросали?

— Ясно.

— Я когда до этого места додумала, мне так стыдно стало, сил нет! И тоскливо. Будто я одна-одинешенька. И тогда мне захотелось умереть.

Существует множество теорий, посвященных психологии послевоенных мальчиков и девочек. По мнению взрослых, дети без конкретных причин сами обрывают свою жизнь, чтобы сделать кому-то больно. При наличии самых правдоподобных толкований всегда находится немало примеров, когда диагноз сводится к единственному заключению: причины неясны. По сравнению с такими случаями психологические причины, толкнувшие Киёми к попытке самоубийства, вполне очевидны: девочка ощущала себя безгранично одинокой и погрузилась в черную меланхолию.

— Так ты не знаешь, кто мог сделать такую гадость?

— Нет, совершенно. Вот только…

— Только? Что — «только»?

— Эта история… То гадкое письмо и это убийство… Они, наверное, как-то связаны?

— В этом мы сейчас и разбираемся. Письмо пока оставим. А относительно убийства у тебя есть какие-то предположения?

Киёми помедлила:

— Во сколько была убита хозяйка?

— Пока точно не известно, а почему ты спрашиваешь?

— Я была здесь примерно до девяти вечера.

Все ошеломленно уставилась на Киёми. Больше всех была потрясена Дзюнко.

— Как! Значит, когда я сюда примчалась, ты была где-то здесь?

— Нет, я пришла позже, мы с тобой разминулись. Хозяйка мне ничего не рассказала, и я только потом от Кавамуры-сан узнала.

— Киёми! — в голосе Тодороку звучала строгость. — А зачем ты сюда приходила?

— Тут заказ был, жакет сшить, и заказчица меня торопила. Машинка у меня дома есть, но дядя в пять утра поднимается, чтобы к занятиям готовиться, поэтому, когда у него нет вечерних часов, он в полдевятого — девять уже ложится. А я тогда сюда прихожу строчить.

— Аа, ну-ну. Так во сколько ты пришла?

— Между половиной девятого и девятью.

— Минуточку! — вмешался Ямакава. — Ты с какого входа вошла?

— Ателье было уже закрыто, я с задней двери заходила.

— Там было открыто?

— Нет, меня хозяйка впустила.

— Как она выглядела?

— Ну, теперь-то… Хотя нет, она мне и тогда показалось странной.

— В каком смысле?

— Не знаю, как объяснить. Хотя Дзюнко меня поймет. Дело в том, что, когда у нее было дурное настроение, она это никак не показывала, вот только взгляд у нее при этом останавливался.

— Ой, точно! Мы ее тогда прямо боялись.

— Киёми, так ты именно это имела в виду?

— Да.

— А чем она занималась, когда ты пришла?

— У нее на раскроечном столе иностранные журналы мод лежали раскрытые.

Воцарилось напряженное молчание.

В глазах Дзюнко плескалось раскаяние. Если после ее ухода хозяйка бросилась изучать свои журналы, значит, автором писем была не она, она тоже была жертвой. И не стоило так на нее набрасываться…

— Киёми, ты с хозяйкой о чем-нибудь разговаривала?

— Да нет… Я же видела, что она не в духе. Просто взялась за свое дело и все. А через некоторое время мадам и говорит: я себя чувствую плохо, а тут еще машинка тарахтит, и мне еще хуже делается, так что иди-ка ты домой. Ну я и ушла.

— Сколько ты примерно за машинкой просидела?

— Минут десять-пятнадцать.

— И вы ни о чем в это время не говорили?

— Нет, она журналы листала, а я своей работой занималась.

— О том письме ты ей не рассказывала, верно?

— Да.

— Уходила ты ведь тоже через заднюю дверь? За тобой заперли?

— Меня хозяйка проводила. Я слышала, как засов щелкнул.

Дверь черного хода была сделана на японский манер, задвигающаяся. Запор там был двойной: изнутри засов, а снаружи замок.

Итак, дверь, которую накануне в девять — ну, пусть в самом начале десятого — хозяйка собственноручно заперла, утром к приходу Кавамуры была открыта. Если бы после ухода Киёми хозяйка выходила, она должна была бы запереть ее снаружи.

Значит, был кто-то, кто пришел сюда после девяти. Более того, раз хозяйка открыла засов и впустила гостя, это должен был быть ее очень близкий знакомый. Так кто же это?..