Чтение онлайн

Один из сводных братьев Магдалены – Генрих Шнее, пошел по стопам матери, стал врачом и работает в том же институте, где и она раньше работала…

Это же надо! Самой Ангеле Шнее девяносто пять лет, и она живет в одном из самых дорогих домов престарелых в пригороде Дюссельдорфа. Интересно, Магдалена навещает свою приемную мать? Еще любопытный факт – во время войны Ангела Шнее, вернее, тогда еще – Вайс, работала в одном из пансионатов системы «Лебенсборн», расположенном в Дании.

– Вы что, русская? – надменно поинтересовалась старуха с аккуратными кудельками седых волос и ярко подведенными губами.

– Да. Но к делу это не относится, – как можно мягче ответила Алина Ангеле Шнее. С детства ее учили уважительно относиться к пожилым людям, хотя нередко встречаются старички бесцеремонно напрашивающиеся на ответное хамство.

– А какое у нас с вами может быть дело? Терпеть не могу русских и не собираюсь с вами лицемерить. Если вы выиграли у нас войну, это еще не дает вам право приезжать к нам и устраивать допросы!

– Во-первых, я живу в Германии, а во-вторых, со времен войны прошло шестьдесят лет, и все взаимные обиды пора забыть.

– С какой стати я должна что-то забывать? Потому что тебе этого хочется? Все вы русские – шлюхи. Я ненавижу русских баб!

– А мужчин русских тоже не любите? – спокойным тоном спросила Алина. – Например, имя Дмитрий Коновалов, – вам как, по вкусу или не очень?

– Что вы имеете в виду? – сквозь трясущиеся губы просвистела фрау Шнее.

– Как вы нашли сына профессора? Судя по тому, что поспешили от него избавиться, в качестве родственника вашей приемной дочурки Магды он бы вас не очень устроил?

– Да! – затрусила своими кудельками Ангела Шнее, злобно прищуривая ледяные глаза. – Да! Не устроил! Я ненавижу всех русских! Ненавижу! Его мать – шлюха! Она хотела прибрать к рукам Дитмара, она родила от него ребенка! А он сбежал от нее! Ха-ха-ха! Он сбежал! А теперь явился этот выродок, чтобы заявить свои права! Да не имеет он никаких прав! Он никто! Его уже нет – и все!

– Эту криминальную присказку «нет человека – нет проблемы!» я знаю. Но вы-то… знаете, что Дмитрий Коновалов – сын профессора Бауэра? Откуда вам это известно?

– Ф-ф! – презрительно потянула воздух старая докторша. – Еще бы мне это не было известно. Он же – вылитый Дитмар. Я-то его помню и двадцатилетним, и двадцатипятилетним, когда он вернулся из плена, и шестидесятилетним. Я никогда не упускала его из вида. А он – он отпихнул меня! Отпихнул, когда я пришла утешить его! Этого оскорбления я никогда не забывала! И не прощу до самой смерти!

В оговоренное заранее время, Алина подъехала к уже знакомому ей неприметному входу в дом профессора Бауэра. В руках она держала альбом с рисунками, который должна была передать хозяину. Входную дверь открыла фрау Петерсен:

– Проходите, – величественно наклонив голову, сказала домработница, – профессор вас уже ждет.

Алина в сопровождении датчанки прошла в кабинет.

– Рад с вами познакомиться, – обратился симпатичный седой мужчина, протягивая руку Алине. – Извините, не могу подняться. Вот уже несколько лет сижу, – грустно наклонил он голову, указывая взглядом на инвалидное кресло.

«А он не такой уж дряхлый старик, как мне показалось издалека. Наверное, это беспомощность в передвижении создает такое первое впечатление…» – подумала Алина и протянула ему альбом, прекрасно понимая, зачем ее сюда пригласили:

– Пожалуйста, ваш альбом. Хорошо, что так удачно получилось, и он не потерян для вас безвозвратно…

– Спасибо, это самое дорогое, что у меня осталось в этой жизни… – сказал профессор, и в уголках глаз у него появились слезы. – Сколько я вам должен? Фрау Петерсен с вами рассчитается…

– Денег не надо! – сразу ответила Алина. – Расскажите мне о той, чьи портреты изображены в альбоме.

Профессор вздрогнул от неожиданности и внимательно посмотрел на гостью сквозь сильные линзы очков.

– А зачем вам это? – тихо спросил он.

– Разрешите, я скажу вам об этом позже. Но не думайте ничего плохого…

Профессор задумался и после минутной паузы заговорил по-русски:

– Я слышу у вас русский акцент. Вы откуда?

– Из Москвы. Но уже несколько лет живу в Германии. У меня муж немец.

– Чем занимаетесь?

– Я журналистка. Работаю в дюссельдорфском издательстве, выпускающем газеты и журналы на русском языке.

– Ах, да! Мне попадались как-то ваши издания в газетном киоске. Я еще удивился тогда – это же надо! Даже купил просмотреть – любопытно… Я читаю немного по-русски, хотя язык забывается без практики. Вас привел ко мне профессиональный интерес?

– Можно и так сказать. Но личная заинтересованность тоже есть. Мой сын Михаэль подружился с дочкой вашего пасынка Юргена Хольца…

– Очень хорошо… Но я пока не уловил связи…

– Разрешите, я все-таки объясню вам позже, – еще раз напомнила Алина свое пожелание, понимая, что пожилой мужчина никак не может решиться раскрыть постороннему человеку свои сокровенные тайны.

Нежно прикоснувшись старческой рукой с вздувающимися узелками кровеносных сосудов к бархатистой обложке альбома, он погладил его, как горячо любимое живое существо.

– Это мои рисунки… – начал он и снова задумался.

Алина молча ожидала продолжения рассказа. О том, что художник он сам, в общем-то, догадаться было несложно. Осторожно разглядывая стенки кабинета и содержимое книжных шкафов, она обратила внимание, что других рисунков и картин в нем не видно. «Нельзя сказать, что профессор уделял этому хобби много времени», – подумала она, а старик продолжил ее мысль:

– Ни до, ни после я не рисовал. Это единственные рисунки, которые я сделал в своей жизни. Если не считать детских каракулей, – добавил он, грустно улыбнувшись. – У меня не было художественных талантов, это был совсем другой случай. Моей рукой двигали совсем иные, высшие силы. Эту женщину я любил, люблю и буду любить всегда. И когда придет время мне умереть, я возблагодарю Господа за то, что он, наконец, подарит мне возможность увидеть Ее. Я ведь знаю, я чувствую, что ее уже нет в живых. Получается, для меня остался единственный шанс увидеть ее – это умереть… А пока еще тянется мое скорбное существование, мне надо хотя бы изредка смотреть на ее изображение. Хотя, она и приходит ко мне… Приходит во снах… Но днем я тоскую без нее… – старик тяжело вздохнул, с трудом переводя дыхание. – Она тоже русская, как и вы. Я не видел ее пятьдесят восемь лет. Но не забывал ни на минуту. Я помню каждое мгновение, когда мы были вдвоем… И все эти долгие годы без нее – они как будто проходные моменты жизни, а главное – осталось там, в далеком уральском поселке… Я вернулся из плена в конце 1947 года. Меня ждал опустевший дом в Мюнхене – отец умер за два года до этого, а я даже не знал… На Урале, в полуголодном состоянии, трудясь по двенадцать часов в каменоломнях, я чувствовал себя гораздо лучше, чем в то время. Я потерял двух самых близких людей в моей жизни – одного безвозвратно, а мою любимую… Тогда я еще надеялся, я был уверен, что мне удастся пробить всевозможные бюрократические и идеологические барьеры, чтобы забрать ее к себе… Два года пустых хождений по разным организациям, письма к Сталину… Все это сейчас может показаться смешным, но тогда было единственной целью и надеждой в моей жизни. Постепенно становилось понятно, что надеяться больше не на что… У меня начались периоды помутнения рассудка. В один прекрасный день я попал в психиатрическую клинику. Именно там и появился на свет этот самый альбом… Любимая приходила ко мне во сне, в бреду. В то время я видел ее настолько четко, что именно бред казался мне более реальным, чем окружающая жизнь. Вышел из больницы я сильно изменившимся. Моя боль, моя страсть как будто переместились глубоко-глубоко и для посторонних стали совсем незаметными. Я как бы вернулся к нормальной жизни. Хотя, понятие «нормальности» очень условное и для каждого индивидуума свое… Пошел учиться в мюнхенский университет, защитил диссертацию, потом по работе переехал в Дюссельдорф, так тут и прижился…

Алина слушала воспоминания старого профессора и боялась пошевелиться, чтобы случайным движением не привлечь к себе внимание. Дитмар Бауэр как будто вообще забыл, что в кабинете кроме него кто-то есть. Он жил своей главной жизнью – той, где был он и его любимая, а все поверхностное и наносное существовало как бы отдельно и далеко-далеко. Алине хотелось спросить о роли Ангелы Шнее-Вайс в его жизни, о том, как появился в доме приемный сын и жена. Но прервать профессора и задать вопрос она не решалась. Хотя, к этой теме вскоре подошел он и сам: