Чтение онлайн

Но самым главным откровением для меня стала публика на концертах. Зрители, заполнявшие Club 47 в начале шестидесятых, не слишком отличались от тех, что приезжали на Ньюпортский фолк-фестиваль: учащиеся колледжей, выходцы из среднего класса. И их было не так много до тех пор, пока Дилан не всколыхнул стоячие воды. Большинство жанров черной музыки отвечали в белой Америке вкусам меньшинства В 1962-м я привел группу друзей на концерт музыки госпел в Южном Бостоне. Зрители были радушны, но изумлены нашим появлением: белые лица практически не встречались на черных концертных площадках.

В июне 1964-го я стоял у авансцены в лондонском зале Hammersmith Odeon. Звездами шоу в тот день были The Animals, The Nashville Teens, The Swinging Blue Jeans и специально приглашенные гости — Чак Берри и Карл Перкинс. Берри был легендой, но тюремные сроки за растление несовершеннолетней и уклонение от уплаты налогов вывели его за пределы мэйнстрима американского музыкального бизнеса, который определенно должен был быть респектабельным и по возможности белым.

Я уже встречался с администратором зала во время турне Caravan, так что теперь он разрешил мне встать с фотоаппаратом перед сценой этого прекрасного концертного зала в стиле ар-деко и «пощелкать» выступавших. Когда Берри начал двигаться своей «утиной походкой», зрители бросились к сцене, и я оказался зажатым между десятками девочек-тинейджеров и оркестровой ямой. Это был самый страшный кошмар американских консерваторов из среднего класса белые девочки-подростки, исступленно и пронзительно вопящие от присутствия Чака Берри.

В этот момент я заметил за кулисами знакомый силуэт человека в «фирменной» шляпе. Я уже читал в Melody Maker, что этот музыкант собирается начать клубное турне, поэтому у меня невольно вырвалось: «Э, да ведь это Джон Ли Хукер!» Девчонки вокруг меня принялись вопить: «Джон Ли? Джон Ли? Где?! Где же он?!» Я указал в сторону кулис Они начали скандировать: «Мы хотим Джона Ли, мы хотим Джона Ли!», и их призыв был быстро подхвачен половиной зала — сотнями ребят. Берри выглядел раздосадованным, потом уступил и знаком вызвал Хукера из-за кулис выйти на поклон перед зрителями. Люди стояли на стульях, кричали и приветствовали его. Хукер помахал нам рукой, а затем снова предоставил сцену Берри.

В этот момент я решил, что буду жить в Англии и продюсировать музыку для этой аудитории. По сравнению с тем, что я увидел, Америка казалась пустыней. Зрители не были какой-то привилегированной элитой, это были просто ребята, поклонники The Animals. И они знали, кто такой Джон Ли Хукер! В 1964 году ни один белый в Америке — конечно, за исключением меня и моих друзей — понятия не имел, кто это такой.

Будучи весьма умеренным потребителем наркотиков, я редко встречался с настоящими дилерами. В окрестностях Гарвард-сквер был один тип устрашающего вида по имени Рик, который разъезжал на мотоцикле «Харлей-Дэвидсон» и насмехался над слабаками вроде меня. В последующие годы, заглядывая к своим друзьям, живущим в Ист-Виллидж на бульваре Лорел-каньон или в городке Болинас к северу от Сан-Франциско, я, бывало, ждал появления некоего человека, который должен был принести «крутой план». Дверь открывалась, и входил Рик. К моменту появления в Болинасе я уже стал более-менее известным продюсером звукозаписи, и поэтому мне было позволено отобедать вместе с Риком и послушать его рассказы о своих приключениях. Он производил впечатление неугомонного человека, который путешествует по всему свету в поисках совершенного кайфа. Он рассказывал истории о том, как скитался по Индии вместе с развратным русским дипломатом в частном железнодорожном вагоне, как посещал деревни разных племен в Афганистане, и о чрезвычайно рискованных встречах с лос-анджелесской полицией.

В Англии вокруг наркотиков ореол таинственности был меньше — возможно, потому, что британская полиция казалась менее злобной, или, быть может, потому, что гашиш более компактный, чем «трава», и его легче спрятать в каком-нибудь укромном месте. В ноябре 1964-го я отправлялся обратно домой, и Хоппи, отвозивший меня в аэропорт, вручил мне косячок, чтобы я «покурил в самолете». Я позабыл о нем до того момента, когда мы приземлились в аэропорту, недавно названном именем Кеннеди, где меня ждали родители, чтобы поздравить с возвращением домой.

Я подумывал о том, чтобы выбросить косячок, но вспомнив, как во время джазового турне я вместе с музыкантами, перевозившими бог знает что в футлярах своих «дудок», пересекал одну границу за другой без всякого беспокойства, отбросил эту мысль как трусливую и глупую. И вдобавок к тому, было бы хорошо иметь косячок, чтобы раскурить его на заднем дворе в Принстоне.

Выходя из таможни, я помахал своим, потом пропал из их поля зрения, направившись к двери. В этот момент коротко стриженный мужчина в коричневом костюме показал мне значок агента ФБР и попросил меня пройти в кабинет, где он и его коллега стали обыскивать мои сумки. Когда они попросили меня освободить карманы, я передал им самокрутку.

Для ФБР я был слишком мелкой рыбешкой, поэтому меня передали в руки полиции Квинса. Сотрудник полиции по фамилии Джулиани (оказавшейся впоследствии весьма зловещей [77] ) появился в костюме из гладкой блестящей ткани и в лакированных туфлях: он готовился к конкурсу латиноамериканских танцев. Я спросил, не будет ли кто-нибудь так любезен сообщить о случившемся моим родителям. «Родители?» — у меня возникло чувство, что, если бы они знали, что меня встречает семья, возможно, они бы меня и не остановили. Джулиани дал моему отцу указания, как доехать до полицейского участка в Форест-хиллз, и повез меня туда через трущобы Бедфорд-Стайвесента. Время от времени он показывал на какого-нибудь прикорнувшего на углу торчка и говорил; «Ты же не хочешь закончить таким вот образом, да?»

Развязка этого дела была просто чудом. Джулиани и помощник районного прокурора решили, что я хороший парень, и ухитрились меня «отмазать». После того, как я прослушал несколько «консультаций», во время которых приятный человек в галстуке-бабочке уверял меня, что, кто бы ни дал мне эту самокрутку, он является «агентом международного коммунистического заговора», я предстал перед судьей. Он ознакомился с моими документами и провозгласил, что «появление судимости у этого хорошего молодого человека не отвечает коренным интересам жителей штата Нью-Йорк. Дело прекращено».

В марте 1965-го, после провала идеи блюзовых концертов, я вернулся в Англию. Остановившись на квартире недалеко от Бейкер-стрит, я попал в причудливую ситуацию, с участием Найджела Уэймута, с которым я познакомился и подружился во время турне Caravan, его девушки по имени Шейла и ее приятеля из Сан-Франциско по имени Фредди. Он задержался в Британии, хотя его виза уже была просрочена, и нарушал постановление суда, поскольку спал с несовершеннолетней девушкой из богатой семьи. Однажды утром, когда Найджела и Шейлы не было дома, в квартиру вломились пятеро полицейских в штатском из Отдела по борьбе с наркотиками. Всегда находчивый, когда дело касалось наркотиков, Фредди сумел спрятать нашу небольшую «заначку» в рот, а затем съесть ее в камере. Тот факт, что полицейские не смогли ничего найти (пепельницы были безупречно чистыми), не спас нас от заключения под стражу на двенадцать дней — на то время, пока шло расследование нашего дела по обвинению в «хранении опасных наркотиков».