Чтение онлайн

Рваная, трудная, беспокойная речь брата дала Курагану понять, что он просто-напросто ограбил его Конечно, по закону гор, старший брат всегда имеет больше прав, чем младший. Но зачем же он забрал себе и его права, а не передал их матери, которая еще жива?.. Сроки возвращения… Кто их устанавливал для алтайцев и кто знает их длительность? Даже мертвого, которого любят и уважают, ждут обратно все годы.

— Ты поспешил похоронить меня, — сказал Кураган с горечью. — Значит, по приметам, я проживу дольше тебя на много лет! Ты поторопился уничтожить все дела отца, похоронив его два раза!.. Куда и зачем ты спешишь, Орузак? Что тебе даст твой «Зингер», на котором ты собрался шить шубы на продажу, если ты лишился скота, став бестабунным? Шкуры тоже надо будет за что-то покупать!.. Или ты так богат, что можешь позволить себе разбрасывать деньги по ветру? А как ты решил поступить с матерью?

— Я ей оставил десять овец, коня и корову! Хотел дать денег, а потом подумал: зачем они ей? Аил теплый, вещей много… И еще, Кураган, я боюсь русских стражников и полицейских! Ведь многие бурханы были у нас в гостях, а ты сам был в долине Теренг, слушал богов и пел свои опасные песни! Сейчас везде идут аресты, многих пастухов русские отправляют в тюрьму…

Кураган невесело рассмеялся:

— Тебе-то чего было бояться, Орузак! Ты даже абызу [197] понравился, что у нас в гостях был: крещеный… В Чулышман бы съездил за бумагой с крестом — и все!

Братья спорили, укоряя друг друга, а женщины стояли, как оплеванные. Орузак даже не пригласил их в аил, не подал пиалы с чаем… Потом из аила вышла старая Тиндилей, вытянула вперед руки, как слепая двинулась к младшему сыну, упала ему головой на грудь:

— Ты все-таки жив, сыночек? Тебя все-таки не убили русские кезеры?.. Не ругайся с Орузаком, пусть живет, как знает…

— Я — живой, не кермес! Кермесом стал Орузак! Я привез с собой тетю Адымаш и жену Шину… У них у двоих больше горя на душе, чем у нас с тобой! Радость только у одного Орузака — избушку в Мунах купил, «Зингер» достал у купцов!

— Я не рад смерти отца! — вспыхнул старший брат. — Зачем так зло говоришь?

И тогда заговорила Тиндилей, тихо и горько:

— Сын, покидающий в горе свою мать, хуже мертвого сына. Я похоронила троих сразу-мужа и двух сыновей. Но младший из них вернулся живым. А ты умер, ты — кермес! Уходи куда хочешь…

Она завела Курагана в аил, посадила выше огня и протянула ему раскуренную трубку, признав его главой семьи. Орузак потоптался еще немного у порога, потом сел на коня и уехал, ни разу не оглянувшись…

Все правильно: кермесу нечего делать среди живых людей.

Два дня Федор Васильевич упаковывал вещи, которых неожиданно набралось много. Видимо, не зря говорится в народе, что на одном месте и камень мохом обрастает… Работа у него продвигалась медленно, хотя в письме, которым он приглашался в Барнаульский уезд на ту же должность, оговаривались минимальные сроки для переезда. Принятое доктором решение не было паническим — надоела бессмысленная борьба с миссией, которая сейчас, после разгрома активистов бурханизма, приобрела форму колотья лбом об стенку.

Последствия событий в долине были ужасны для местного населения. Зайсаны, в чьем руководстве находились сеоки, сами рыскали по стойбищам и кочевьям, выискивая тех, кто был на моленьи бурханам; полицейские со старанием, достойным лучшего применения, тем же занимались в деревнях со смешанным населением; священнослужители и миссионеры двинулись черной волной в горы, надеясь на особенный урожай: окаянный хан Эрлик сокрушен бурханами и повергнут в прах, а сан Ак-Бурхан в душе орды еще не утвердился… Но больше всего доставалось кержакам, хотя во время усмирения бунтующих они откровенно были рядом с попами и полицейскими… Но почему бы и рыбки не половить, когда вода мутная?

В Горбунках уже снялись с насиженных мест и исчезли неведомо куда Панфил и Аким; увязывал свои нехитрые пожитки Капсим; обеспокоенно вели себя и те, кто ходил с дубьем в долину, и те, кто не только там не был, но и не собирался…

Под напором этих событий, слухов и предположений, забросил свои дела и Федор Васильевич, так ничего окончательно и не решив. Он целыми днями слонялся по разгромленному кабинету, отпихивая ногами связки книг и коробки с лекарствами; часами сидел на крыльце, поигрывая пенсне и многозначительно хмыкая; валялся на кушетке прямо в обуви, шумно листая книги и отбрасывая их одну за другой… В один из таких дней, где-то близко к обеду, заявился Капсим. Уставился на груду книг, сваленных посреди пола, покачал осуждающе головой:

— Разве так можно с добром-то?

— Что? — не понял Федор Васильевич, неохотно оставляя кушетку.

— Книги, тово… Как попало и где попало! Разве ж можно?

Доктор усмехнулся:

— Книги жалеешь? Человеческая жизнь сейчас гроша ломаного не стоит, а ты — книги! Да на кой черт все надо, если Алтай кровью поливают все, кому не лень и кто ремеслом убийцы не брезгует!..

— Добро ить… Люди — что? Бабы нарожают.

— Ты чего пришел-то? — рассердился Федор Васильевич. — Говори, а не топчись вокруг да около!

Капсим сразу потускнел, махнул рукой:

— Об чем говорить-то? Ухожу из деревни со всем семейством моим! — Он присел на корточки перед грудой книг, смотря на них испуганно и с уважением. — Силов моих больше нету… Община разбрелась кто куда… Кого побили, кто сам в вине, ровно золотушное дите в коросте… А я — что? Ни руки протянуть не к кому, ни ноги вытянуть не на чем…

Федор Васильевич уже успокоился и теперь досадовал на себя: у тысяч людей — горе, а он хандру на себя напустил!

— Куда же ты уходишь, Воронов?

— Куда глаза глядят. Все едино теперь…

— М-да, далеко собрался!.. Может, ко мне санитаром пойдешь, вместо Дельмека? Жалованья я тебе большого положить не могу, сам нищ, но… Впрочем, я и сам еще не решил — останусь ли! М-да…

Капсим вздохнул, поднялся с пола, нахлобучил шапку, с которой не расставался ни зимой, ни летом:

— Поп Капитон опеть приехал. С каким-то военным.

— Сам видел?

Капсим кивнул и нагнулся за какой-то книжкой. Потом снова вздохнул:

— Свою «Листвяницу» и другие хотел к вам пристроить, а вы и свои, вон, для печки!

— Твои книги, Капсим, я куплю. Приноси. А эти — не жалко… Значит, поп из Берестов решил на себя и нашу церквушку взять?

— Так выходит… А вота — военный зачем?

— Ну, военный, Капсим, это, надо думать, уже по мою душу!

Гости явились, когда доктор завязывал бечевой последнюю связку книг, чтобы оттащить ее в тот же угол, где покоились, ожидая своей участи, другие. Он все-таки решил ехать! Но не в Барнаул земским врачом, а в Томск, где ему могла отыскаться работа и поинтереснее… Дверь, ведущая из кабинета во двор, была распахнута настежь, и берестянский иерей с незнакомцем в партикулярном платье и вислой шляпе на голове, но с неистребимой офицерской выправкой, встали в косяках, как в раме.