Чтение онлайн

Учур обреченно махнул рукой и опустился на старое место, уже хорошо им продавленное:

— Приехал вчера, устал, еды нет… Жена стонет, девчонка орет, будто ее режут… Чейне с Ыныбасом все бросили и уехали… Ты с Сапары еще не приехал… Что было делать? Со скалы прыгать?

Дельмека так и подмывало позлить Учура дядей и мачехой, но, наткнувшись на злые глаза Сапары, он передумал. Сел рядом с камом, спросил миролюбиво:

— Яшканчи камлал? Как его сын, Шонкор, не умер?

— Я уехал — живой еще был… Всю ночь камлал! С Синим Быком говорил, духами воды! — соврал Учур. — А утром коня разорвали для Эрлика… Ты, Сапары, конину варишь или баранину?

Сапары не отозвалась, но послышался плачущий голос Барагаа:

— Что, муж, совсем плох был мальчик, когда ты уехал?

— Не знаю, — отмахнулся тот. — Я все сделал!

— Значит, умер… — всхлипнула Барагаа. — И лекарь Шонкору не помог, и ты проараковал…

— Да кому они помогут? — снова раздраженно и зло заговорила Сапары. Только араку тажуурами жрать да на жен с кулаками бросаться!..

— На тебя никто не бросался, — сказал Дельмек с улыбкой. — Кнут, который мне хотел подарить Кучук, он увез с собой…

Учур вытаращил глаза на Дельмека, хохотнул:

— Я бы кнут у себя оставил! — В это время заплакал ребенок, Учур брезгливо поморщился: — Уйми девчонку! Мало того, что муж голодный, она и ребенка кормить не хочет!.. Ну, Сапары, готово ли мясо?

— А ты что, дров уже принес, за водой три раза сходил к ручью, муки миску натер для лепешек? Вот и сиди.

— Попридержала бы язык, жена! — посоветовал Дельмек. — Не в своем аиле, в гостях…

Она стремительно обернулась на его голос:

— И ты, адыйок, будешь мне советы давать? Пошел вон, шелудивый!.. Видеть тебя больше не хочу!

Дельмек вскочил, рванулся к выходу. Последнее, что он увидел, когда оглянулся, была откровенно довольная — во весь рот ухмылка на лице Учура.

Голубые горы Алтая были когда-то красными от гнева. И в этих кроваво-красных горах жили злые люди, не успевавшие отмывать живую кровь со своих рук и одежд. Этих людей ненавидели даже камни. Но и сами камни плавились от взглядов и слов этих людей…

Отложив в сторону топшур, Кураган, младший сын Сабалдая, вопросительно посмотрел на серого и осунувшегося Яшканчи: продолжать ли эту песню, если в его семье большое горе? Но ведь горе и радость — всегда шли и идут рядом… Были времена, когда жизнь всех людей гор была одним безбрежным горем…

— Пой, кайчи, — попросил тихо хозяин. — Играй свой черчек.

Кураган снова взял топшур.

Странный это был топшур: выдолбленный из цельного дерева, тяжелый и громоздкий, под силу только такому молодому парню, как Кураган. Вместо двух волосяных струн — высушенные жилы, верхняя дека прошита колышками в мизинец толщиной. Но кайчи уверенно перебирал пальцами по струнам, и не было фальши ни в голосе инструмента, ни в голосе певца…

Они только что проводили Шонкора в его вечный аил на вершине высокого дерева [124] и вылили под комель его могилы три чашки араки. Кама не было, он уехал, и никто даже не подумал вернуть его с половины дороги. И тогда Сабалдай сказал:

— Твой сын умер молодым, Яшканчи. И проводить его на долгий отдых должен не кам Учур, а кайчи Кураган.

Кураган упрашивать себя долго не заставил: прошел к своему коню, снял длинный тюк, развернул его и достал самодельный топшур.

И снова запел Кураган — о реках слез, что текли по долинам и охлаждали раскаленные от гнева камни. Эти камни трескались, разламывались и оседали золотым песком на дно рек горя. И как только нога злого человека ступала в такую реку, он становился холодным камнем и застывал навсегда. И стоят эти камни теперь по всем рекам Алтая, и вечно кипит горькая вода у этих камней…

Яшканчи кивнул, соглашаясь с певцом: он сам видел, как пенилась и кипела вода у черных скал, поставленных посреди воды, и видел золотой песок, которым выстлано дно рек, ревущих тысячами горьких женских плачей.

Давно остыли горы от гнева, не трескаются больше камни от ненависти к поработителям и душегубам — сама земля Алтая заступилась и защитила своих детей. Но еще ломают реки горя черные скалы, и до сегодняшнего дня выносятся их обломки на берега, и оживают, и снова появляются в горах злые люди…

Закончил свою невеселую песню кайчи и удивленно смотрели на него люди, не веря, что сейчас, на их глазах, в их ушах, родилась новая легенда, как прощальная песнь Шонкору, которого тоже унесли в бесконечную даль реки горя, и в них есть капли слез его матери Адымаш и его отца Яшканчи.

Яшканчи провожал гостей.

Самые молодые — Кураган и Орузак уехали далеко вперед: старший сын Сабалдая торопился к своему маленькому сыну, а младшему не терпелось повидать невесту, которую надо еще уговорить, выплатить причитающийся выкуп ее родителям, а не получится, то и умыкнуть, как это случалось теперь все чаще…

Голова в голову с конем Яшканчи шел конь Мендеша, у которого с самой зимы не переводились беды: то волки напали на отару, то по неизвестной причине передохли все козы, то к старшей дочери черная болезнь глаз [125] привязалась… Сейчас его Туутан почти совсем не видит, хотя лекарь Дельмек и лечил ее три раза: навоз жеребой кобылы прикладывал к глазам, дул золой из-под треножника очага ей под веки, теплой аракой их промывал. Последний раз посоветовал кама Учура позвать, но теперь-то Мендеш и сам знает, какой будет прок от этого пьяницы…

Да, замуж Туутан теперь никому не отдать. И больна, и перестарок. Пусть уж лучше в родном аиле возле тулги сидит, помогает, чем сможет, матери и сестрам по хозяйству!

О чем-то судачили отставшие от мужчин женщины. Суркаш сердито прикрикнул на них, и те замолчали У него тоже — беда за бедой, как и у Мендеша: зимой последнего сына похоронил, погибшего на охоте; потом косяк коней угнали злые люди — прихлебатели зайсана Керекшпна; две луны назад сгорела в русской деревне зимняя избушка со всем добром…

— Надо нам одним становищем держаться, — хмуро обронил Сабалдай, ни к кому из друзей прямо не обращаясь. — Ив беде любой легче, помочь, и со стадами управиться сподручнее…

Яшканчи равнодушно качнул трубкой, но его кивок заметил только Мендеш. И не ответил согласием: плохо думал Сабалдай, плохо слушал старика Яшканчи! Где теперь найдешь такую долину, чтобы можно было пасти в ней четыре или пять отар, не говоря уже о другом скоте? Все захватили зайсаны да купцы! Клочки одни остались. Потому и все их семьи по три раза за лето стоянки меняют, идут за травой из долин в горы!.. Не-ет, плохо думал Сабалдай и совсем плохо слушал его Яшканчи!..