Чтение онлайн

Торкош сел на один из камней, набил трубку из подаренного Яшканчи кисета, закурил, не в силах справиться с ухмылкой и нервным смешком, все время подкатывающим к горлу.

Да, много еще дураков живет в горах! И на век Торкоша их хватит! Неспроста ведь в народе говорят, что семеро дураков всегда одного умного прокормят! Три раза за это лето попадались Торкошу дураки, но Яшканчи оказался глупее всех! Разве бы умный человек отвалил столько добра за его нищету? Кому скажи — животы попортят от смеха…

Зря он уступил Яшканчи сразу, надо было еще поторговаться! Может, и тажуур с аракой приторочил… Хорошо бы.

Камень прокалился за день и сейчас грел зад Торкоша даже через шубу. Может, вздремнуть, а путь продолжить ночью, при луне? Нельзя, тут нет корма для коня, да и самого может пробрать до костей ночной холод! В горах ведь как? Днем — жара, камни трескаются, а ночью — холод, и опять камни трескаются…

Нехотя поднявшись с насиженного места, Торкош стал искать тропу на спуск, но кругом почему-то опять была одна осыпь.

— Вот дела! Как же я влез сюда с конем?

Лишь обогнув последний ребристый скальный выступ, Торкош увидел тропу, уходящую вниз. Путают его, выходит, бесы и духи? Не хотят, чтобы он от своего аила уходил живым?

Ну нет! Не из таких людей Торкош, чтобы старые тропы топтать, на которых не было и никогда не будет счастья! Пусть уж это делает тот, кто поглупее Торкоша! Пусть уж Яшканчи!

Великое дело для человека, когда он один, никому и ничего не должен!

Где-то недалеко грохнуло, расколовшись, небо. Торкош присел и задрал голову: с севера надвигались, клубясь и чернея прямо на глазах, тяжелые тучи, которые сейчас, уже через мгновение, лягут на эту каменную площадку, придавят и расплющат его! Не разгибаясь, он подскочил к коню, схватил за повод, потащил к тропе. Не заметил и сам, как оказался внизу и тотчас попал под свирепый ливень с градом, ют которого укрылся в каких-то камнях, всунувшись задом в крохотную яму так, что затрещала шуба.

И только теперь, смотря, как с седла, крупа и холки коня стекает рыжая вода, Торкош начал понемногу осознавать весь ужас своего положения: ведь он так же вот один под ливнем, как этот дареный конь… Один… Совсем один! Нет жены Караны, нет Чачака и Аспая, скота и аила… Ничего нет!

Скатались, свернулись тучи, утянулись за каменистые гряды, волоча впереди себя страх, а позади радость… Когда-то и он, Торкош, под таким дождем босиком прыгал, а теперь шубой дыру в камнях заткнул и кривит губы от горечи, а не распахивает хохочущий от радости рот… Он уныло, выдрался из своего укрытия, обтер рукавом шубы седло, неуклюже влез на него, будто в первый раз… Конь, не дождавшись узды, пошел сам в ближний лесок на зеленую, вымытую дождем траву. Здесь остановился, опустил морду, застриг зубами, выдувая ноздрями зеленую пену…

Торкош сполз с седла, распустил опояску, снял шубу, бросил ее на траву, начал яростно топтать ногами, рыдая и рыча одновременно… Остановило его неистовое ржание чужого коня, переборы копыт где-то справа, гортанные голоса. Торкош упал животом на шубу, заломил руки на затылке, прикрыл глаза. Нет, звуки не ушли… Значит, его не духи пугают опять и путают?

Всадники подъехали к неподвижно лежащему Торкошу, спешились.

— Спит? — спросил один из них.

— Я видел, как он прыгал. Может, кам? Они иногда и без людей камлают, для себя.

— Не похож он на кама. Да и бубна нет.

— Хорошему каму бубен не нужен. Торкош перевернулся на спину. Сел.

— Я не кам, — сказал он уныло, — я пастух.

Трое гостей рассмеялись. Потом один из них взял Торкоша за шиворот, собрав в кулак всю его расползающуюся рубаху, встряхнул так, что у того лязгнули зубы. Торкош заскулил. Рука мотнула его из стороны в сторону, отпустила. И тотчас на Торкоша напал зуд: чесалось все — живот, грудь, плечи, спина… Он начал яростно терзать свое тело, раздирая и без того порванную и прелую рубаху, оставляя на бледно-серой коже багровые полосы.

— Хватит! — сказал строгий голос и тотчас перед Тор-кошем остановился статный и крепкий алып, положил руку на кинжал. Его жесткие и холодные глаза, плотно сжатые твердые губы, бронзовые от загара скулы, по которым прокатывались желваки, не сулили ничего хорошего. — Где же твой скот, если ты пастух?

— Продал.

— И теперь собираешься в батраки к Лапердину?

— Один хочу жить!

Страх прошел вместе с зудом. Торкош нагнулся за шубой, поднял ее, встряхнул, натянул на плечи, перехватил опояской. Теперь осталось только к коню шагнуть да сесть в седло. Но грозный алып ухватил Торкоша за опояску, притянул к себе, сумрачно посмотрел ему в лицо:

— Я — Техтиек. И если ты, вонючий барсук… У Торкоша снова ушла душа в пятки:

— Я… Я к русским еду! К Лапердину!

— Кто послал? Зачем?

— Сам еду! — Торкош поник головой. — Всех похоронил, один остался… Скот потерял… Помирать еду! Отпусти меня, Техтиек.

Техтиек хмыкнул. Такой бродяга вполне мог бы заменить ему Козуйта. Но у Лапердина — кони, а где он их пасет — тайна. Этот к Лапердину в работники идет. Может, пусть узнает все?

— Я покупаю твою смерть! Назови свое имя.

— Торкош. Сколько денег дашь?

— На первое время тебе хватит! — Техтиек повернул брелок на кармане кожаной куртки, достал стопку красных бумажек, сунул Торкошу. — Бери! У Лапердина увидимся.

Не успел Торкош закрыть распахнувшийся от изумления рот, как его сбили с ног, распахнули шубу и будто тысяча пчел впилась ему в левое плечо. Он закричал по-заячьи, рванулся из цепких рук парней, но те сами отпустили его. Торкош покосился на плечо, увидел кроваво-красное пятно, расползающееся по лохмотьям рубахи, скорчился от отвращения к самому себе. Вскочил, но фигуры верховых уже были далеко, мелькали за редкими деревьями опушки. Торкош кинулся к коню, но запутался в распахнутой шубе и упал. Увидев рассыпавшиеся по траве красные десятки, поспешно начал собирать их, загребая с кусочками мокрой земли и выдирая вместе с травой.

— Теперь я богатый! Теперь я — бай! — бормотал он.

Уже к вечеру Торкош вышел к табунам Лапердина. Купил у пастухов мяса, теертпеков, курута, араки, наспех соорудил себе маленький аил, прикрыв связанные пучком жерди еловыми лапами, и дал волю своему вечно жадному до пищи желудку…

А потом пастухи слышали смех и вопли, крики и стоны, похожие на пение и плач, а в той стороне, куда ушел Торкош, ночи напролет то разгорались, то гасли огни его костра…

— Вот как мается, бедняга! — вздыхали жены пастухов.

— Кама бы к нему позвать! — предлагали старики.

— Что — кам? — возражали молодые парни и мужчины. — Араки надо бедняге побольше! Пусть заливает свое горе! Скот потерял, детей и стариков похоронил, а недавно и жену отправил за горькой солью… Чем ему кам поможет?

— Да-да, — соглашались все, — костра аракой не зальешь, только душу! Все она лечит одинаково, давая покой и радость…

И украдкой друг от друга носили несчастному араку, еду, курево.

Просыпаясь, Торкош с удивлением обнаруживал подарки пастухов; потом уже их ждал, не удивляясь; скоро, пожалуй, начал бы и требовать их, как дани…