Чтение онлайн

– Душно стало спать у очага... Грудь болит.

Ыныбас скупо улыбнулся и подмигнул Чейне.

Техтиек вел своих людей по Журавлиной дороге*, которая к утру должна остановить их у стойбища Анчи. Серебряная пыль неба, щедро рассыпанная над их головами уходящим летом, и на четвертую ночь пути не стала скупее. Сотрет ее только осень, что уже дышала с ледяных вершин недалекой отсюда Черги. Такой же вот серебристой пылью рассыпалась и душа Техтиека, когда он увидел смущение всегда серьезного Ыныбаса и искренность женщины, встретившей своего любимого, пахнула неожиданным жаром в его остывшее сердце. И эта минутная слабость сурового и не знающего жалости человека подарила им несколько дней и ночей счастья... Да и какой убыток от этого, нельзя же все время держать себя и других в кулаке!

* Журавлиной дорогой южные алтайцы называли Млечный Путь.

Он и сам не знал еще, как поступит с Анчи, пренебрегшим его наставлениями, что граничило с нарушением приказа. Пастухом был Анчи, им и остался: воинов не учит, а пасет, откармливая у чужих котлов! Вряд ли это могло ойти парням на пользу - обленились и отупели, загороженные чужой спиной от всех забот, бед и невзгод... Все хорошо в меру! Людей легко распустить, а собрать их в кулак, выжав лишний жир и пот, трудно - и время для этого нужно, и силы...

Да и хватит Техтиеку Козуйта с его щенками! Повторись такая история с прииском у кезеров Анчи - сама собой полезет голова Техтиека в петлю! Ведь если его сейчас схватят, то уже не стальные браслеты наденут на ноги и руки, а пеньковую веревку на шею... За ним столько числится даже по полицейским бумагам, что и суда не будет, а только приказ генерал-губернатора о казни преступника, не требующий высочайшего утверждения!

Начался пологий спуск в долину. Где-то там, в середине ее, на берегу небольшого озерка с ручьем, полном рыбы, стоял аил Анчи. Место хозяин выбрал удачное: со всех сторон горы, а он - между ними, как в пригоршне. Хоть на брюхе ползи, а незаметно не подберешься... Но то, что хорошо для самого Анчи, то было плохо сейчас для Техтиека и его людей.

При свете луны вся поляна казалась перламутровой и безлюдной, лишними и ненужными были на ней черный треугольник аила и трепещущая малиновая искорка костра возле него.

Техтиек подозвал одного из парней:

– Проверь, Борлай!

Парень осторожно сдвинул коня, и тот, неслышно перебирая по земле копытами, не пошел рысью, а поплыл лодкой по перламутру поляны, все более и более уменьшаясь, но не теряясь в лунном полумраке.

Когда Техтиека ловили всерьез, а это время от времени случалось, то сеть раскидывали гуще, чем обычно, в такой и маленькая рыбка была добычей. Но маленькую рыбку - парня Козуйта - они уже поймали, и она могла разжечь их аппетит!

Не доезжая до аила, Борлай развернул коня и скоро был возле Техтиека.

– Ну?

– Никого нет. Сестра Анчи у огня одна сидит.

– Поехали!

Глава десятая

ЧЕТ ЧАЛПАН

Много видел перевалов Яшканчи, но через такой высокий и красивый кочевал впервые... Когда-то, очень давно, Яшканчи был в этих местах, но шел снизу, а не сверху, как сейчас. И все-таки узнавал: хребет Ламах, по другую сторону от него - гряда Ян-Озека. Там тоже, кажется, есть перевал, через который тогда отец уводил отару...

Долина Теренг лежит как бы в котле. Она усыпана могильниками, осыпями и сбросами камней, изрисована проплешинами солончаков и большими кусками зеленого ковра травы... Две-три отары во всей долине потерялись, как горсть ячменя, брошенная на прибрежный песок... Нет Оинчы не обманул его!

С уступа на уступ спускал вниз свой небольшой караван Яшканчи. Каждый уступ - каменное плато, на котором можно разбить не только аил, но и оборудовать жертвенник для коня, чтобы задобрить Эрлика. С этих уступов летели вниз ручьи, разбиваясь на мелкие брызги, и потому казалось, что в долине всегда идет дождь при ярком солнце... Хорошее место!

Повеселели овцы, предчувствуя сытую и вольготную жизнь на новом яйлю; принюхивались к запахам быки и коровы, широко раздувая мокрые ноздри; присматривались и стригли ушами кони. Повеселел даже Кайонок, хотя и оказался этот последний кочюш необычно тяжелым. Пожалуй, если все сложится благополучно в новой долине, то можно и перезимовать...

Спустившись с последнего уступа вниз, Яшканчи откочевал на два ружейных выстрела от перевала и остановился неподалеку от дикого нагромождения камней, между которыми бился, клокотал, исходя пеной и брызгами, чистый прозрачный ручей, в нем купалось солнце, поднимая над камнями цветистую радугу.

– Хорошее место, Адымаш?
– спросил он у жены.

– Не верю я в хорошие места больше, - вздохнула та.
– За лето третий раз с тобой кочуем, а где на зимовку станем - и сами не знаем еще...

Яшканчи был согласен с женой, но решать ему, а не ей!

– Здесь и станем. Чего еще искать?

Яшканчи закреплял последнюю решетку, когда из-за поворота тропы, ведущей в глубь долины, показался верховой в голубой монгольской куртке, казахском малахае с тремя отворотами и тупоносых тувинских сапогах. Поздоровавшись кивком головы, верховой остановился, спешился, подошел к новоселу с протянутыми руками и пожеланиями счастья на новом месте. Потом назвал свое имя:

– Чегат. Из рода майманов.

– Мы - родственники!

Яшканчи крепко стиснул широкую огрубевшую от мозолей и грязи сначала одну, а потом и другую руку соседа, заглянул в глаза:

– В Кырлыке живешь?

– Жил в Онгудае. Второй год здесь живу, в Терен-Кообы.

– Как трава?

Чегат развел руками широко, как и улыбнулся:

– Дождь есть - трава есть, дождя нет - выгорает.

– Как везде, - нахмурился Яшканчи.
– Вечнозеленых яйлю нигде нет. Разве что там, на небе!

– Там тоже нет!
– рассмеялся Чегат.
– Вечнозеленых пастбищ нигде нет, ты прав... А по небу только овцы Ульгеня ходят - тучи.

Вдвоем с Чегатом они быстро закрыли юрту, расставили утварь по своим местам, набили трубки, задымили. Дело пастушье - трудное, и два пастуха всегда найдут о чем поговорить, подумать и посоветоваться. Особенно, если и аилы их рядом, и по одним травам стада ходят, и одни беды идут по пятам...

Трудным лето оказалось и для Чегата: половину молодняка потерял, мать-старуху отправил на вечный отдых, последние деньги спустил на поминки. Два года пытается поправить дела, и два года ничего не получается. Может, к этой осени как-то сведет концы с концами?

Поздно ушел первый гость, от всех угощений отказавшись и слушая только новости. Хозяин проводил его до границ пастбища, на обратном пути осмотрел его, траву пощупал, остался доволен. Если зимой в долине не будет глубокого снега, можно до кандычного месяца* пасти скот, не запасаясь травой впрок, как это делают теперь не только русские, но и некоторые алтайцы. Не понимал их Яшканчи! Живая трава - жир, молоко, мясо, живые, вкусные, а что может дать мертвая трава? Только скот уберечь от голода?