Чтение онлайн

— Нет, десять центов, — ответил голос.

— Десять центов, всего десять центов, доблестные матросы, за эту великолепную пару сапог! — воскликнул аукционщик в притворном ужасе. — Придется прекратить аукцион, сыны Колумбии; так дело не пойдет. Ну, кто еще? Давайте, давайте, — добавил он самым вкрадчивым и убедительным тоном. — Сколько сказали? Доллар. Итак, один доллар. Один доллар, кто больше, кто больше? Нет, вы только посмотрите, как он качается, — продолжал он, размахивая сапогом. — Эта роскошная пара морских сапог за один доллар! Одни гвозди в каблуках дороже стоят. Кто больше? Раз… два… продано — и сапог полетел вниз.

— Какая жертва! Какая жертва! — вздохнул он, жалостно посмотрев на одинокое пожарное ведро, а затем оглядывая присутствующих в поисках сочувствия.

— Ничего себе жертва! — воскликнул Джек Чейс, стоявший поблизости. — Баталер, вы прямо Марк-Антоний над телом Юлия Цезаря [257] .

— Верно, верно, — отозвался аукционщик, не дрогнув и мускулом. — Глядите! — воскликнул он, неожиданно схватив сапог и высоко подняв его. — Глядите, благородные матросы, и если вы способны плакать, приготовьтесь пролить слезу. Вам всем прекрасно знаком этот сапог. И сейчас помню, как наш Боб надел его впервые. Дело было зимним вечером где-то у мыса Горн, между двумя карронадами на правом борту — в этот день его лишили бесценной чарки. Гляньте-ка, в этом месте мышка прогрызла дырку, а тут, какую прореху учинила завистливая крыса, это отверстие пропилила себе другая, и когда она убрала свой чертов напильник, посмотрите, как запросило каши голенище. Это, пожалуй, самое жестокое. Но кто же приобрел эти сапоги? — принял он неожиданно деловой тон. — Ваши? Ваши? Ваши?

Но никто из друзей покойного Боба не отозвался.

— Матросы Колумбии! — воскликнул аукционщик повелительным тоном, — сапоги эти должны быть проданы во что бы то ни стало, и если мне не удастся продать их так, я вынужден буду продать их по-другому. Так вот, сколько за фунтэтих отменных старых сапог? Идут на фунты, не забудьте, на фунты, доблестные мореходцы! Ну, какая ваша цена? Один цент, вы сказали? Один цент за фунт, кто больше? Один цент раз, один цент два, проданы!Кому достались? Вам, шкафутный старшина. Ну-с, милейший и достойнейший друг мой, вам их взвесят по окончании аукциона.

Подобным же образом распорядился он содержимым всех вещевых мешков, всеми старыми тельняшками, штанами и куртками, различные суммы за которые списывались ревизором со счетов покупателей.

Поприсутствовав на таком аукционе, хоть ничего и не купив, и убедившись, что благодаря магическим талантам высокоодаренного аукционщика ему удается с легкостью сбыть с рук самый ветхий хлам, я решил, что, если по зрелом размышлении я соберусь расстаться со своим пресловутым бушлатом, самым простым делом будет прибегнуть к его услугам. Я долгое время рассматривал вопрос этот с разных сторон.

Погода в Рио стояла мягкая и теплая, и представлялось почти невероятным, что мне когда-либо еще потребуется столь тяжелая вещь, как бушлат на теплой подкладке. Однако тут на память мне приходило побережье Америки: по всей вероятности, когда мы окажемся там, наступит уже осень. Да, не сомневайтесь, все эти соображения я учитывал. И тем не менее меня охватило непреодолимое желание разделаться с бушлатом, а там будь что будет. Посудите сами, бушлат этот был просто чудовищный. В какие только неприятности он меня не вовлекал! А сколько раз я из-за него попадал в беду! Не подвергалась ли из-за него моя жизнь однажды смертельной опасности? У меня было ужасное предчувствие, что, если я и дальше буду его носить, он меня подведет еще раз. «Хватит! — произнес я про себя. — Продам его, и дело с концом». И, бормоча себе под нос, я засунул руки поглубже за пояс и направился на грот-марс, окончательно укрепившись в своем решении. На следующий день, услышав, что в ближайшем будущем ожидается новый аукцион, я пошел в баталерку, с хозяином которой я был на достаточно дружеской ноге. Довольно туманно намекнув сначала на цель своего визита, я вскоре без обиняков спросил его, не согласится ли он подсунуть мой бушлат в один из мешков с вещами, подлежащими распродаже, и таким образом найти на него покупателя на аукционе. Он любезно согласился, и все было сделано, как я замыслил.

В должное время команда была снова собрана вокруг грот-мачты. Баталер взобрался на свой пьедестал, и церемония началась. Тем временем я постарался укрыться на батарейной палубе так, чтобы, оставаясь в тени, все услышать и издали наблюдать за ходом событий.

Так как времени с тех пор утекло немало, чистосердечно признаюсь, что я тогда вступил в тайные переговоры с одним приятелем-янки — школьным учителем и коробейником Уильямсом. В задачу его входило вертеться по соседству с аукционом и, если спрос на мой бушлат окажется слабым, вливать в него новую силу, а когда предложения посыплются со всех сторон, с тупым упорством повышать цену, доведя разохотившихся конкурентов до самых безумных и непомерных предложений.

После того как был продан ряд предметов, белый бушлат был неторопливо выставлен на обозрение и, зажатый между большим и указательным перстом аукционщика, представлен придирчивым ценителям.

Здесь уместно будет еще раз описать мой бушлат, ибо, подобно тому как портрет человека в юности вряд ли будет иметь сходство с изображением его в старости, так и мой бушлат, претерпевший столько изменений, должен всякий раз быть заново описанным, дабы отразить все стадии его метаморфоз.

Его постигла преждевременная старость, он был весь покрыт печальными рубцами от замурованных карманов, некогда перерезавших его поверхность в различных направлениях. Некоторые участки его покрылись от сырости налетом плесени; с одной стороны он утратил часть своих пуговиц, остальные же были поломаны или надтреснуты, между тем как мои неоднократные попытки сообщить ему более темную окраску, натирая им палубу, придали ему крайне неопрятный вид. Но как бы то ни было, аукционщик продемонстрировал его со всеми его изъянами.

— Достопочтенные старцы, приписанные к запасным якорям, вы, отважные фор-марсовые! И вы, драгоценные шкафутные, что вы скажете при виде этого несравненного белого бушлата? Со всеми пуговицами и рукавами, подкладкой и полами он должен быть сегодня безоговорочно продан. Сколько дадите за него, славные мореходцы Колумбии? Называйте цену!

— Вот те раз! — воскликнул фор-марсовой, — никак эта куча старого тряпья — бушлат любимчика Джека Чейса? И впрямь это белый бушлат!

— Белый бушлат! — откликнулось с полсотни голосов, — точно, белый бушлат!

Крик прокатился по всему кораблю, как боевой клич, совершенно захлестнув одинокий голос моего приятеля Уильямса, в то время как все матросы напрягали зрение, чтобы получше рассмотреть его, и никак не могли взять в толк, как он мог затесаться в вещевой мешок покойного матроса.

— Да, славные матросы, — воскликнул аукционщик, — понимаю ваш интерес. Второго такого бушлата вы не найдете ни по эту, ни по ту сторону мыса Горн, можете мне поверить. Нет, вы только посмотрите на него! Ну, сколько даете? Называйте цифру, но только не действуйте необдуманно. Осмотрительность, друзья, осмотрительность! Помните, сколько у вас на текущем счету. Держите себя в узде!

— Баталер! — воскликнул Граммет, один из артиллерийских унтер-офицеров, медленно перекладывая жвачку с одной щеки на другую, точно балластный камень. — Я и за грош этих старых тряпок не куплю, если вы не приложите к ним десяти фунтов мыла.

— Не слушайте этого старца! — воскликнул аукционщик. — Сколько за бушлат, благородные пловцы?

— Бушлат? Это — бушлат? — воскликнул щеголь из каюткомпанейских шестерок. — Его кроил, верно, парусник. Сколько саженей парусины на него ушло, баталер?

— Сколько за такой бушлат? — повторил, выделяя слово «бушлат», аукционщик.

— Бушлатомего называешь? — воскликнул подшкипер, — а почему бы не назвать его побеленной военной шхуной? Ты только посмотри на порты — воздух в холодные ночи впускать.

— Форменная селедочная сеть, — вставил Граммет.

— В дрожь бросает, только взглянуть на него, — отозвался крюйс-марсовой.

— Молчать! — воскликнул аукционщик. — Ну, начинайте, назначаете цену, ребята, любую, какую угодно. Он должен быть продан. Ну, сколько я за него получу?