Чтение онлайн

Когда второй катер проходил между кораблей, развозя врачей по домам и высаживая их то на одном американском судне, то на другом, точно так, как лоцманский бот распределяет своих лоцманов у входа в какую-нибудь гавань, он миновал несколько иностранных фрегатов, два из которых, англичанин и француз, изрядно заинтересовали «Неверсинк». Эти суда зачастую производили парусные учения в одно и то же время, что и мы, как бы сравнивая расторопность своих команд с нашей.

Когда мы были почти готовы выйти в море, английский фрегат, снявшись с якоря, поставил все паруса и, воспользовавшись морским бризом, стал показывать, на что он способен, скользя между военными кораблями, стоящими в гавани, в особенности же лихо срезая корму у «Неверсинка». Всякий раз мы приветствовали его, несколько приспуская флаг, на что фрегат неизменно отвечал той же любезностью. Он приглашал нас посостязаться в скорости хода, и прошел слух, что, когда мы будем покидать гавань, наш командир склонен принять его вызов, ибо, да будет вам известно, «Неверсинк» слыл самым быстрым судном под американским флагом. Быть может, поэтому-то иностранец и вызывал нас.

Часть нашей команды, возможно, проявляла особую охоту соревноваться с фрегатом из-за некоторого обстоятельства, которое кое-кого довольно болезненно задевало. На расстоянии нескольких кабельтовых от салона нашего коммодора стоял фрегат «Президент» под белым флагом с красным крестом святого Георгия на гафеле. Как можно было догадаться по его названию, это славное судно было американским уроженцем, но, попав в плен к англичанам во время последней войны, оно бороздило теперь моря в качестве трофея.

Вы только представьте себе, доблестные мои сограждане, все вместе и каждый в отдельности, по всем бесконечным берегам Огайо и Колумбии, что должны были испытывать мы, патриоты своего флота, видя, что каменный дуб нашей Флориды и сосну зеленого Мэна окружили дубовые стены старой Англии! Впрочем, кое-кому из моряков утешением служила мысль, что где-то, под звездами и полосами, плавает фрегат «Македонец», рожденный в Англии корабль, некогда поднимавший боевой флаг Британии.

Испокон веков существовал обычай тратить любое количество денег на ремонт захваченного военного судна, для того чтобы оно могло продержаться возможно дольше и напоминать о доблести победителя. Таким вот образом в английском флоте оказывается порядочное количество семидесятичетырехпушечных мусью, отбитых у галла. Подобных трофеев мы, американцы, можем показать лишь немного, хотя за желанием дело не стало.

Но всякий раз как я видел один из этих плавучих трофеев, мне приходила на память сцена, коей я оказался свидетелем в одном поселении пионеров на западном берегу Миссисипи. Недалеко от этой деревни, где пни сведенного леса все еще торчат на базарной площади, несколько лет тому назад жили остатки племен индейцев сиу, часто навещавшие белые поселения, чтобы купить какие-либо безделушки или одежду.

Как-то в багрово-малиновый июльский вечер, когда раскаленное докрасна солнце опускалось за пылающий горизонт, а я стоял в своей охотничьей куртке, прислонившись к углу какой-то постройки, из пурпурного запада гордо выступил гигантского роста краснокожий, прямой, как сосна; на груди у него был подвешен сверкающий томагавк величиной с плотницкий топор, словно отдыхающий от битв. Угрюмо закутанный в одеяло и выступая, как король на сцене, он прогуливался взад и вперед по сельским улицам, выставляя на обозрение с дюжину человеческих рук, грубо намалеванных красной краской сзади на одеяле. Одна из них казалась свеженарисованной.

— Кто этот воин? — спросил я. — Почему он здесь прогуливается и что означают эти кровавые руки?

— Этот воин — Раскаленный Уголь, — произнес стоявший рядом со мной пионер в мокасинах. — Он прогуливается здесь, чтобы похвастаться последним трофеем; каждая из этих рук обозначает врага, с коего он снял скальп своим томагавком; он только что вышел от Бена Брауна, живописца, нарисовавшего ему последнюю красную руку, которую вы видите; ибо вчера ночью Раскаленный Уголь оказался жарче Желтого Факела, вождя племени Лисиц.

«Жалкий дикарь, — подумал я, — так вот почему ты так горделиво выступаешь? Неужто от того лишь ты держишься так прямо, что совершил убийство, когда случайно упавший камень мог бы совершить то же самое? Неужели стоит гордиться тем, что ты повалил шесть отвесных футов бессмертного человеческого существа, хотя этому живому столпу нужно было прожить еще добрых тридцать лет, для того чтобы достигнуть полной зрелости? Жалкий дикарь! Ты калечишь и губишь то, на что господу богу потребовалось больше четверти века работы, и полагаешь, что тут есть чем гордиться?»

А между тем, братья-христиане, чем является американский фрегат «Македонец» или английский фрегат «Президент», как не двумя кровавыми руками, нарисованными на одеяле этого жалкого дикаря?

Нет, видно, моравских братьев [351] на Луне, и ни один миссионер не посетил еще наше жалкое языческое светило, чтобы цивилизовать цивилизацию и обратить в христианство христианский мир.

Мы стояли в Рио так долго — а почему, одному коммодору ведомо, — что истомившиеся матросы стали поговаривать о том, что, верно, фрегат наш не сможет сойти с мели, возникшей от говяжьих костей, ежедневно списываемых за борт коками.

Но наконец раздалась долгожданная команда: «Все наверх! С якоря сниматься!». И наше старое железо, сверкая на солнце, выползло ранним утром, в час, когда дневное светило поднималось на востоке.

Береговой бриз в Рио, единственно с которым суда могут выбраться из гавани, всегда вялый и слабый. Слетает он с цитроновых рощ [352] и гвоздичных деревьев, пропитанный всеми пряностями тропика Козерога. И подобно древнему Магомету, знатоку земных услад, который так любил вдыхать ароматы и душистые масла, что выходил на бой с дюжими корейшитами [353] прямо из теплиц супруги своей Хадиджи, где проводил время в приятном безделье, так и эти риодежанейрские береговые бризы приходят истомленные сладостными ароматами, чтобы вступить в бой с дикими татарскими бризами моря.

Медленно-медленно спускались мы к выходу, проплыли подобно величавому лебедю по узкому проливу и постепенно были отнесены пологой скользкой зыбью прямо в открытый океан. Сразу за нами в кильватер последовала высокая грот-мачта английского военного фрегата, заканчивающаяся, как шпиль собора, крестом, утверждающим религию мира на стяге, а прямо за ним — радужный флаг Франции — знамение господа, что он не допустит больше войн на земле [354] .

Англичанин и француз решили помериться силами в гонке, а мы, янки, поклялись нашими марселями и бом-брамселями в эту же ночь оставить позади их яркие стяги вместе со всеми созвездиями южного неба, которые теперь должны будут с каждым днем уходить все дальше за горизонт от нас, стремительно уносящихся на север.

— Не иначе, — воскликнул Шалый Джек, — как знамя святого Георгия [355] скроется из вида, подобно Южному Кресту, отстав на много миль за горизонтом, между тем как наши доблестные звезды, ребятки, будут одни сиять на севере, подобно Большой Медведице у Северного полюса! Итак, в путь, Радуга и Крест.

Но ветер долго был вялым и слабым, еще не прийдя в себя от ночных своих беспутств, наступил полдень, а вершина Сахарной Головы все еще была видна.