Чтение онлайн

Я не чувствовал никакой тоски по Богу - почему, я сам не знал да, впрочем, и не старался найти этому какое-либо объяс- нение.

Раскаленная жажда ненасытного стремления к Богу, о кото- ром говорят святые и которое, по их словам, выжигает все зем- ное, была мне незнакома ведь все, к чему я стремился, назы- валось словом "Офелия", а уверенность в ее постоянной близости не на миг не покидала меня.

События внешней жизни протекали, не оставляя никаких сле- дов в моих воспоминаниях, как мертвый лунный ланшафт с потух- шими кратерами не соединенными друг с другом никакими дорога- ми или тропами.

Я не могу вспомнить, о чем мы говорили с моим отцом; не- дели сокращались для меня до минут, минуты растягивались в года. В течение целых лет ( по крайней мере, так кажется мне сейчас, когда я, чтобы оживить события моего прошлого, пользу- юсь держащей перо рукой какого-то постороннего человека), си- дел я на садовой скамейке у могилы Офелии.

Звенья в цепи событий, по которым можно было бы восстано- вить ход времени, сейчас лишь по одиночке брежжат передо мной.

Так, я помню, что однажды водяное колесо, которое двигало станок точильщика, остановилось, и шум машины смолк, погрузив наш переулок в мертвую тишину... Когда это произошло, следую- щим ли утром после той ночи или гораздо позже, моя память от- казывается отвечать.

Я знаю, что я рассказал моему отцу о том, как я подделал его подпись. Должно быть, это признание меня вообще не затро- нуло, потому что я не могу припомнить никакого связанного с этим сильного переживания.

Я также не могу теперь понять, почему я сделал это. Я только едва-едва вспоминаю легкую радость, которую я ис- пытал оттого, что между ним и мною больше не было никакой тайны. И по пово- ду остановки водяного колеса... У меня брезжит воспоминание о чувстве облегчения, которое я испытал при мысли, что старый точильщик больше не работает.

И однако мне кажется, что оба этих чувства были пережиты не мной. Их внушил мне дух Офелии - столь умершим для всего человеческого представляется мне сейчас Христофор Таубеншлаг в ту пору...

В то время данное мне имя "Таубеншлаг" - "голубятня" отк- рылось мне как пророчество, исходящее из уст судьбы. Я бук- вально превратился в свое имя - безжизненную голубятню, в хо- лодное место, где обитали Офелия, основатель рода и старик по имени Христофор.

Я пережил многие состояния, о которых ничего не написано в книгах, о которых мне не мог поведать никто из людей. Одна- ко они живут во мне.

Я думаю, что эти состояния пробудились тогда, когда моя внешняя форма как будто в летаргическом сне из скорлупы неве- дения перешла в сосуд знания.

Тогда я поверил в то же, во что верил вплоть до своей смерти мой отец: душа обогащается только опытом и телесное существование может также служить этой цели. В этом же смысле я понял теперь и слова нашего первопредка.

Сегодня я знаю, что душа человека изначально является всезнающей и всемогущей; единственное, что человек может сде- лать сам, - это устранить все препятствия, которые встают на ее пути к совершенству...

Это все, что лежит в сфере его возможностей! Глубочайшая тайна всех тайн, таинственнейшая загадка всех загадок - это алхимическое превращение формы.

Я говорю это для тебя - того, кто предоставил мне свою руку, и я делаю это в благодарность за то, что ты поможешь мне написать все это!

Таинственный путь нового рождения в Духе, о котором гово- рит Библия, это путь превращения тела, а не превращения Духа.

Когда создается форма, это означает, что Дух проявляет себя. Он постоянно высекает и созидает себя в форме, исполь- зуя судьбу как свой инструмент. И чем грубее и несовершеннее форма, тем грубее и несовершеннее откровение в ней Духа; чем она податливее и тоньше, тем разнообразнее Дух проявляет себя сквозь нее.

Тот, кто превращает все формы и одухотворяет все члены - это Единый Бог, который есть Дух; и поэтому глубинный внут- ренний прачеловек обращает свою молитву не вовне, но к своей собственной форме, поклоняясь по порядку всем ее членам: ведь внутри каждого из них тайно живет уникально проявленный образ божества.

Превращение формы, о котором я говорю, становится видимым телесными очами, когда алхимический процесс трансмутации дос- тигнет своего конца. Начинается же это превращение формы тай- но и невидимо: в магнетических потоках, которые определяют деятельность позвоночника в телесной системе человека. Внача- ле изменяется форма мыслей человека, его наклонности и жела- ния, потом меняются поступки и вместе с ними трансформируется сама форма, пока она сама не станет телом воскресения, о ко- тором говорится в Евангелии.

Похоже, что ледяная статуя начинает расплавляться, выте- кая изнутри наружу.

Придет время, когда учение Алхимии будет открыто многим. Это учение лежит пока, как омертвевшая груда развалин, и вы- родившийся факиризм Индии - это руины Алхимии.

Под трансмутирующим влиянием духовного первопредка я превратился в автомат с оледеневшими чувствами и оставался им вплоть до дня "расплавления моего трупа".

Если ты хочешь понять мое тогдашнее состояние, ты должен представить себе безжизненную голубятню в которую залетают и из которой вылетают птицы: она же остается ко всему безучаст- ной. И ты не должен более измерять меня человеческой меркой, меркой, которая годится для людей, либо для подобных им.

X

СКАМЕЙКА В САДУ

По городу прошел слух, что точильщик Мутшелькнаус сошел с ума. Выражение лица фрау Аглаи печально. Рано утром с ма- ленькой корзинкой она идет на рынок делать покупки, потому что ее служанка ушла от них. День ото дня платье ее становится все грязнее и неухоженнее; каблуки ее туфлей стерлись. Как чело- век, который от тяжести забот не может более отличить внутрен- нее от внешнего, останавливается она иногда на улице и разговаривает сама с собой вполголоса.

Когда я ее встречаю, она отводит глаза. Или, может, она более не узнает меня?

Людям, которые спрашивают о ее дочери, она говорит корот- ко и ворчливо: "Она в Америке".

Прошли лето, осень и зима, а я еще ни разу не видел то- чильщика. Я больше не знаю, прошли ли с этого времени го- ды, или время застыло, или одна-единственная зима кажется мне бесконечно долгой... Я чувствую только: видимо, это снова весна, по- тому что воздух стал тяжелым от запаха акации, после грозы все дороги усыпаны цве- тами, а девушки одевают белые платья и заплетают в волосы цве- ты.

В воздухе слышится пение.

Над набережной свисают ветви шиповника, сползая в воду, и поток, играя, несет нежную бледно-розовую пену их лепестков, от порога к порогу, туда, к опорам моста, где река так укра- шает ими подгнившие столбы, что кажется, будто они начали но- вую жизнь.

В саду, на лужайке перед скамейкой трава сверкает, как изумруд. Часто, когда я прихожу туда, я вижу повсюду незначительные перемены: как будто кто-то побывал там до меня. Иногда на скамейке лежат маленькие камешки в форме креста или круга, как будто с ними играл какой-то ребенок, иногда там бывают рассыпаны цветы.