Чтение онлайн

– Козел!
– Маша с яростью тряхнула льняными волосами с застрявшими в них ростками верблюжьей колючки.
– Ну коз-зел!

– Кто козел-то?
– решил уточнить Хаим.

– Да этот, который нас сюда отправлял, - сказала Маша.
– Толя такой. Знаешь его? "Говорите, что вы студентки, и все!" Ну да, с цыганского факультета...

– А я бы, например, хотела быть студенткой, - заявила барышня Лена, хотя ее об этом никто не спрашивал.

– Идите, садитесь с дороги, - позвал Серега, добрая душа.

– Это они меня выперли, - пожаловался Мирослав Г.
– Вали, говорят, отсюда!

– А, это ты, дядя!
– вспомнила Маша.
– Двигайся, что ли, чего расселся.

– С кровати подняли, - продолжал жаловаться Мирослав.
– Тоже мне, племянница! Не живите с моей тетей, не зовите меня дядей... Я ночевать все равно вернусь, так что вы не сомневайтесь.

– Это как договоримся, - вставила, как ключ в замочную скважину, барышня Люся. Мужчины поглядели на нее со смешанным чувством.

– За столом ни слова о делах!
– пастырским жестом вздев палец к потолку, сказал Хаим.
– Это я вам заявляю как бывший студент. Поговорим лучше о курских соловьях или на худой конец о переселении душ - это тоже актуально. Итак, вы добрались до нашей пересылки. С приездом!
– Он поднял свой стакан.
– И за симпатию!

– Нас на верблюдах везли, - выпив, сообщила барышня Лена.
– В мешках. Хамство какое! Тыща одна ночь!

– Наши предки тоже ездили на верблюдах, - успокоил Серега Каценельсон.
– И ничего.

– Ваши, может, и ездили, - дерзко возразила барышня Люся, нуждавшаяся в сочувствии.
– А наши не ездили: у нас в Москве верблюды эти только в зоопарке.

– Так она, значит, еще и антисемитка...
– задумчиво сказал Хаим. Предки наши ей не нравятся.

– Она правду говорит, - вступилась за подругу барышня Лена.
– Только в зоопарке. А нас к этим зверям какой-то кретин с ножом веревками привязал и повез. Так он что, ваш предок, что ли?

– Отчасти, отчасти...
– пробормотал Хаим.

– Я, если хотите знать, если б выходила замуж, - почти со слезой в голосе сказала барышня Люся, - то обязательно вышла бы за еврея.

– Это почему?
– требовательно спросил князь Мирослав Г.
– И ты, Маша?

– Потому что еврей на скрипочке играет, - опередил спрошенных Хаим. Залезет на крышу и играет.

– Потому что он не пьет и не дерется, - горько поправила Маша.
– Еврей за семью голову положит. Вот поэтому.

– Без головы как будет фаршированную рыбу есть?
– не унимался Хаим. - У меня, девчонки, был один знакомый, Лелик его звали. Так вот, он сначала напивался, потом бил свою жену-голландку по сусалам, она начинала плакать и реветь, и вот тогда он уже брал скрипочку и играл ей сонату Моцарта. Стоял в углу комнаты, как Паганини на открытке, и играл. Я сам видел.

– А что жена?
– с недоверием спросила барышня Люся.

– Да ничего, - сказал Хаим.
– Сопли вытрет и говорит: "Он меня любит, мой Лелик, он для меня Моцарта играет". Вот такая музыка.

– Он был скрипач?
– поинтересовался Мирослав.

– Он был кинооператор, - сказал Хаим.
– Они жили в Иерусалиме, а потом уехали в Голландию.

– Может, он ее ревновал?
– продолжал допытываться Мирослав.
– Она была красивая?

– Ее можно было ревновать только к голландскому быку, - сказал Хаим. Больше ни к кому. Точка.

– Ты сам-то туда не подъезжал?
– спросила Маша. В ее голосе перекатывались черные камешки подозрения.

– Не подъезжал, - сказал Хаим.
– Я Моцарта не люблю, терпеть не могу.

За окном располагалась мусульманская душная ночь, море накатывало на близкий берег. Хорошо было сидеть в хрупкой коробке комнаты, посреди времени.

– Яичницу надо пожарить, - сказал Серега, подымаясь из-за стола. Добровольцы есть?

Барышни вызвались с готовностью, деловито навели справку:

– Помидоры есть? Сыр есть?
– И пошли следом за Серегой на кухню.

– Лучше русских девок ничего на свете нет, - с большой убежденностью сказал третий художник, молча прислушивавшийся к разговору.
– Никакие голландки им в подметки не годятся.

– Точно, - кивнул головой четвертый художник.
– Они тебе и за пивом сбегают, и пол подотрут - даже просить не надо, сами. Я если по кому тут скучаю, так это по ним.

– Если к нам по-человечески, то и мы тоже по-человечески, - сказала Маша.
– До Тель-Авива тут далеко? А, дядя?

– Это как получится, - хмуро сказал Мирослав.
– По идее, близко.

– А евреи где?
– спросила Маша.
– Кругом одни арабы.

– Вот, мы, - сказал Серега.
– Тут вообще-то Газа.

– Это которую по телевизору показывают?
– упавшим голосом уточнила Маша.
– Где война?

– Мы на амбразуры не ложимся, - сказал Хаим и добавил игриво: - И вы не ложитесь.

Поспела яичница, барышни настригли огурцы, помидоры и лук. Сидя над тарелкой, Мирослав Г. рассуждал о том, что дуновения судьбы легки и переменчивы и что здесь, в Газе, в шаге от непредвиденной, вполне возможно, гибели ему более всего на свете хочется лечь с этой Машкой, этой наглой телкой, обозвавшей его "дядя". Вот, свело же их здесь, в бандитской, по существу, малине, куда запросто заглядывают такие бедовые ребятки, как Фатхи или этот верблюжий бедуин с кинжалом за поясом. А если израильтяне сюда нагрянут и всех перестреляют или взорвут? Они по этой части, говорят, специалисты высокого класса. Но, если удастся уцелеть и выбраться отсюда, на всю оставшуюся жизнь запомнится это проклятое море, и стрельба в лагере среди бела дня, и страшная Касба, не к ночи будь помянута! Ну и, конечно, Машка, свалившаяся сюда, как ангел с неба.

Самое непростое - так это с ней переговорить с глазу на глаз. Не станешь же тут, при всех, объяснять ей такие вещи! А если подморгнуть - так она, может, не сообразит. А просто пялиться - так все на нее пялятся... Выхода не было, приходилось ждать.

Счастливый случай подвернулся, когда все уже было съедено и почти все выпито. Девушки, переглянувшись, разом поднялись из-за стола и без долгих прощаний потянулись к выходу. Шустро забежав вперед, Мирослав Г. проговорил одним залпом:

– Есть дело. Выйди на минутку!
– И шагнул к двери, ведущей во двор.

Темнота воли теперь не казалась ему опасной, а тишина - враждебной: ждать было приятно. Он слышал, как скрипнула дверь, видел, как Маша сторожко, словно в темную воду, соступила с порога. Совсем некстати всплыла со дна памяти полустершаяся картинка: ему шестнадцать, он ждет с надрывающимся сердцем девчонку на берегу деревенского лесного озера - ночь и комары, комары...

– Ну что за дело?
– устало спросила Маша.

– Дело, значит, такое, - сказал Мирослав.
– Ты сама уже, наверно, догадалась... Пойдешь со мной? Вон там кусты, можно там.